imagination puts meaning into chaos
Перед вами - первозданный хаос, бескрайняя бездна, абсолютная пустота страниц тысяч ненаписанных историй - страниц, на которых строки выводятся только вашей рукой, пока вы создаете целые миры. Каждое решение способно изменить реальность до неузнаваемости, и куда приведет вас выбранный путь, не знает никто. Хаос непредсказуем.

chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » It's not a case of love insane


It's not a case of love insane

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

It's not a case of love insane

http://sf.uploads.ru/l95d4.gifhttp://sa.uploads.ru/1NSBI.gif

◄ motorhead -- one more fucking time ►

участники:alexander prokopenko & joseph kavinsky

время и место:ночь, генриетта

СЮЖЕТ

это ничего не значит.
just fun.
just alcohol.
just a kiss.

Отредактировано Alexander Prokopenko (2017-02-13 19:06:40)

+1

2

время - вязкая субстанция.
бегущее вперед и замирающее на долгие часы.
прокопенко ненавидел само понятие времени. ненавидел, то что когда кавински не было рядом, время словно замирало.
он не понимал, как так вышло, не понимал причины подобных реакций.
разум говорил, что когда-то всё было совсем не так.
память молчала, не давая никаких воспоминаний.
чистый лист, пустое место. осмысленный, только рядом с кавински.
ох, как же это бесило самого проко.
ему казалось что когда-то всё было иначе, постоянное чувство нереальности происходящего.
проще всего было прикидываться, что мозг слишком отравлен наркотиками.
проще всего было вообще не думать о подобных вещах.
но не думать не получалось.
получалось только жить от одного краткого мгновения рядом с джозефом до другого такого же краткого мгновения. (пусть и на деле эти “мгновения” могли оказываться часами или даже сутками).

ночная генриетта всегда завораживала проко.
спящий город, который проносился мимо, когда он летел на предельной скорости в своей машине.
или машине кавински. теперь в машине кавински.
он не осознавал когда так произошло, что ему позволили обосноваться на заднем сидении митсубиши. и, казалось это было не самой лучшей причиной для радости. вряд ли что-то могло радовать больше, чем рёв мотора и чувство, когда вжимаешь педаль газа в пол. но прокопенко был теперь немного другим человеком.
но прокопенко жил мыслью о кавински, только о нём, только для него.
и ради него можно было отказать себе в удовольствии самому сидеть за рулём. всё лишь бы видеть хотя бы затылок джозефа, чувствовать его запах, слышать его смех, его мат, который звучал почти поэзией.
проко не давал определения тому, как он должен назвать те эмоции, что испытывал рядом с кавински.
вместо этого он гордился своей преданностью, своей самоотверженностью. и прочими паршивыми качествами, которые мог в себе обнаружить только находясь рядом с другом. в остальное время проко вряд ли был таким уж хорошим малым.
в остальное время он был равнодушным мудаком, не ставящим ни во что ни родителей, ни учителей, ни кого бы то ни было. кроме кавински. только кавински.
впрочем, он всегда был таким.
просто теперь что-то поменялось и друг стал для него действительно важен. пропала борьба, проко больше не думал, что, если вдруг что-то произойдет, то он сможет занять место болгарина.
ему не нужно было его место. вполне хватало места рядом с ним. (или же в нём. как невыносимо хотелось оказаться в нём. но прокопенко упорно гнал от себя эти пидорские мысли).

сейчас всё, что занимало прокопенко, так это то, куда они теперь направляются. спрашивать он не хотел (читай - боялся). но интерес это не отменяло.
до этого они были на вечеринке какого-то мальчишки из государственной школы. кавински, как обычно, толкал наркоту, а проко только и оставалось напиваться до потери сознания. было скучно, на подобных вечеринках всегда было скучно. не было ощущения вседозволенности, как на кайфовых вечеринках самого кавински.
хотелось что-то поджечь, что-то сломать, разбить кому-нибудь нос.
сделать уже хоть что-нибудь, лишь бы не мотаться без дела среди всех этих людей, недостойных даже их взгляда.
на него липли девчонки, им явно было не слишком важно кто он, их интересовали только его деньги. мальчики из англиби всегда пользовались успехом. мальчики из англиби могли быть какими угодно уродами, но частная школа была важнее внешности или моральных качеств.
прокопенко это бесило. прокопеко отмахивался от назойливого внимания, как от мерзких насекомых.
уйдите, уйдите.
ему никто не был нужен.
никто кроме кавински, за которым он неустанно следил глазами, вливая в себя весь алкоголь, которых находился поблизости.
впрочем, напиться до отключки ему так и не удалось, болгарин куда раньше решил покинуть тусовку.
и теперь они летели через город на какой-то абсолютно запредельной скорости. прокопенко стащил с вечеринки пару бутылок водки, и продолжал вполне уверенно замещать свою кровь алкоголем.
но с некоторых пор его почти ничего всё равно не брало, алкоголь и наркотики стали веселым развлечением, но никогда ни чем-то действительно работающим. никакой полной отключки. всегда крупицы сознания оставались с ним. это почти расстраивало.
впрочем, пока он был в машине кавински, то печали не было места.
только скорость, адреналин, и плещущаеся внутри чувство, что он гребанный счастливчик, раз он рядом с кавински.

парень просунулся между сиденьями, протягивая другу бутылку водки.
- чувак, тебе необходимо выпить.
на деле, это было скорее “чувак, я очень хочу посмотреть тебе в лицо”, “чувак, я очень хочу тебя”, “чувак, давай переспим”. но все эти реплики были задвинуты самим проко на окраины сознания.
нет, ничего такого он сказать не мог.
но так же он не мог перестать пялиться на друга.
его завораживало одновременно сосредоточенное и расслабленное лицо болгарина, когда тот сидел за рулем. он был на своём месте, нельзя было не заметить этого. кавински был митсубиши, митсубиши была кавински. и прокопенко оставалось только смотреть на идеальное лицо друга, полностью контролирующего момент. контролирующего всё. даже самого проко. тот впрочем, был совсем не против контроля.
в такие моменты, прокопенко было чертовски сложно сопротивляться своим потаённым эмоциям. и ему приходилось сдерживаться чтобы не высказать всё что он думает.
только вот, чтобы высказаться, нужно было сформулировать свои мысли. но в голове была пустота.
пустота, алкоголь, и идеальный профиль кавински перед глазами.
картину дополняла открытая бутылка водки, которую он держал в руке, как оправдание своему излишне заинтересованному взгляду.
только бы кавински ничего не заметил.
только бы кавински заметил всё.

+1

3

Пыль забивается в горло, как если бы мир пытался задушить Кавински изнутри -- он лежит на полу в кинотеатре в подвале дома своей матери (вполне возможно, снова истерящей матери -- отсюда нихрена себе не слышно), и его рука касается жесткой джинсовой ткани -- Сков сидит рядом, и в каком-то смысле это знание успокаивает. Когда Кавински снова открывает глаза, он все еще находится в той части этой истории, где все чертовы смыслы облечены в слова, лишенные значения, или в значения, какие ему недоступно постичь--
чушь, о, это такое паршивое желание -- Кавински закуривает.
О, он знает, как все должно произойти -- если хочешь, чтобы кто-то гнался за тобой, беги.
Он резко дергает Скова за лодыжку, заставляя его упасть практически на себя. Боли или веса тела, как полагается, Кавински не чувствует -- наверное, слишком обдолбан. Тем не менее, кровь в его ушах начинает стучать быстрее. Он шарит по карманам, пытаясь найти зажигалку, но ее нет, и Кавински замирает, вслушиваясь в громкое тиканье, какое издают дрянные антикварные часы в холле. Блять.
-- Эй, Сков, -- Кавински поворачивается к нему, прикрыв глаза. Сков рядом, слишком близко -- в какой-то манере, Кавински и не мог ожидать от него подобного -- и он кладет руку на щеку К. Теперь он не может дышать -- как если бы вместо этого Сков пытался бы вырвать его кадык. Как если бы он пытался задушить Кавински -- может быть,  именно это он и делает. Может быть, такова была его первоначальная цель.
Сков приподнимается на локтях, перекатываясь через тело Кавински, прижимая его сильнее к грязному полу -- и если раньше К. думал, что задыхается, то он, блять, чертовски ошибался. Сков накрывает глаза К. своей ладонью, и того поглощает блаженная темнота. Мир за пределами его сознания останавливается, так, если бы его никогда не существовало, так, будто он вот-вот взорвется -- невъебенно прекрасное чувство. Кавински продолжает шарить по полу в поисках зажигалки.
-- Хотел бы я исправить все те части, какие не правильны в тебе, -- говорит Сков, и его голос похож на занудное бормотание профессора по латыни, его голос похож на скрежетание робота с выбитым динамиком, и Кавински резко распахивает глаза: теперь, прямо над ним, меньше, чем в двадцати сантиметрах нависает Ронан, и К. ничего не может поделать -- приподнимается на локтях, облизывает свои губы -- предлагает себя, отдает себя в эту секунду -- и Ронан наклоняется ближе, целует его в открытый рот, размазывает слюну по его щетине, кусает его за язык -- Кавински снова закрывает глаза, ожидая, пока всеобъемлющая вспышка крови превратит внутреннюю полость его щек в огромную незаживающую дыру.
О, слишком знакомый сюжет: пока Ронан разрушает Кавински, он сам разрушает все остальное.
И когда Кавински открывает глаза в следующий раз, он все еще -- все еще? -- один на полу в кинотеатре, зажигалка лежит на его животе, и здесь нет никакого Линча, и здесь нет Скова, и есть только полупустая бутылка водки и горсть таблеток -- ему становится легче -- блять, пока его брейкдауны видели только его сны или его галлюцинации.
Видели только его сны.
Кавински поворачивается на бок, подтягивая колени ближе -- ему холодно, и он делает глоток водки, даже надеясь, что захлебнется здесь и сейчас, но вместо этого--
он не помнит, когда эта хуйня происходила.
В любом случае, он бодрствовал уже слишком долго.
---
Может быть, ему стоило начать отсюда: на часах перевалило за 4 утра, и Кавински хочется спать -- не в физическом плане, нет, он просто слишком доебан этой реальностью, и ему так необходимо создать свою собственную -- Дрим Пэк рядом, и музыка разрывает его барабанные перепонки, пока он лежит на капоте своей Митсубиши, рассматривая лишенное звезд небо -- таблетки так далеко -- нихуя подобного, конечно, они в бардачке, но Кавински не уверен, что сможет подняться самостоятельно, и, похоже, это будет первый вечер за долгое время, когда он уснет самостоятельно. Он протягивает руку -- кто-то передает ему бутылку текилы -- честно сказать, Кавински ненавидит текилу, но ему так нужно продезинфицировать мысли, ему так нужно хотя бы на секунду перестать чувствовать себя грязным.
Интересный факт: Кавински не знакомо чувство вины. Еще один факт: он никогда не бывает не прав.
Тот факт, который Кавински хотелось бы скрыть: ему еще никогда не было настолько хреново.
После третьего глотка его выворачивает на землю: Кавински перегибается через капот, и его голова наливается кровью -- золотая цепь, свисающая с его шеи, гипнотизирует, и вместо того, чтобы отвалиться, он натягивает свои неизменные очки в белой оправе и забирается на водительское сидение своей машины.
Его трясет.
И никто не может понять, чего Кавински хочет -- и он не скажет им. Единственный человек, на которого ему бы хотелось положиться, ненавидит его -- презирает его, не замечает его, не считает его равным себе -- и Кавински снимает свою белую майку, чтобы дрожь пробирала его сильнее.
Дверь у пассажирского сидения резко распахивается, и на соседнее сидение заваливается Джинг -- его острые скулы и сощуренные глаза не предвещают ничего хорошего. Кавински хочется послать его нахуй и тут же вытолкать из салона, но засранец дергает его за запястье и спрашивает своим жестоким, тяжелым голосом:
-- Куда делся Прокопенко? Мы не видели его уже пару недель.
Кавински будто обливают ледяной водой. Он мог бы получить все, что только бы захотел, но вот он здесь -- даже не в силах освободить запястье, даже не в силах почувствовать собственный язык внутри рта -- и он напуган. Ему хочется разворотить собственную грудную клетку, содрать кожу, разломать кости и вытянуть чертову сущность из самого себя. Это не то, к чему он стремился, но вот он здесь, не в силах сосчитать секунды -- Джинг знает, он знает, он знает? блять как это все--
-- Откуда мне блять знать, -- Кавински срывается на злость -- не кричит, нет, но его голосовые связки формируют жестокие звуки -- такое бывает за секунду до того, как красная пелена застилает его зрение, и такого точно никогда не случалось рядом с каким-либо из членов Дрим Пэка. -- Может, уехал к своему папаше, или проебывается на каком-нибудь сквоте с кучей баб, или еще что. Возьми блять и позвони ему, -- не вздумай звонить, блять, не вздумай искать.
В итоге Кавински все же выталкивает Джинга из машины. В ушах стучит. Он мерно отсчитывает полчаса, пока не уезжает как можно дальше.
На какую-то секунду ему кажется, что сердце сейчас остановится от накатившей паники.
Плевать, блять. Он слишком долго бодрствовал.
Ему нужно прекратить это дерьмо.
---
Или, может быть, ему стоило начать отсюда: чудовищность его желания отвращает его.
Он сидит в Митсубиши рядом с Прокопенко -- с Прокопенко, которого он только что достал из сна, и нет ничего прекраснее -- Кавински так хочется исследовать каждый сантиметр его кожи, так хочется ворваться в его рот своими пальцами и растянуть его в  разные стороны, так хочется потрогать его волосы -- хочется упасть в них лицом и продолжать вдыхать, пока долбанные слезы не польются из глаз.
Но больше всего ему хочется отсосать Прокопенко.
Ему хочется опустить свое лицо ниже, расстегнуть его джинсы, стянуть всю эту дрянную одежду Проко, надрачивать ему, пока у него не встанет -- и сжимать его губами, облизывать, сосать до второго пришествия, позволить ему выебать его горло, пока он не задохнется, пока слезы не начнут разъедать кожу на его лице.
Кавински облизывает губы.
Он не делает этого, конечно -- перебирается на переднее сидение и ждет, пока Прокопенко сядет рядом. Вдруг становится как-то спокойнее -- Кавински заводит мотор и уезжает как можно дальше.
твоя главная проблема, проко, в том, что ты замкнут внутри своего мира -- ты не в курсе, но тебе суждено умереть на коленях кавински -- опять. картина в следующем: есть два человека, они влюблены -- или есть два человека, и они принадлежат друг другу в одной постели -- в конце этой истории кто-то умирает, и вопрос только в том, кто сделает это первым.
(о, проко, это будешь ты -- конечно, это будешь ты)
(оставь меня в покое)
(и потом -- тишина)
твоя самая большая ошибка, проко, в том, что ты пытаешься удержаться на плаву, уцепившись за кавински, но знаешь, что? это он будет тем, кто потопит тебя.
смерть -- это просто очередная отвратительная концовка.
(хотелось бы кавински иметь возможность переписать ее)
(вообще-то он может)
остается лишь одна вещь, о которой стоит упомянуть -- грязное лицо, рот, испачканный в крови, хруст костей, догорающая в пепельнице сигарета, тишина, которая подчеркивает твои, проко, от него отличия, и триста тридцать грамм сожаления -- да, кавински умудрился взвесить дозу алкоголя, который он вмешает в твою кровь.
хотелось бы ему определиться, когда это произойдет.
может, это происходит прямо сейчас

Он едет, и едет, и едет, но в эту ночь ему так и не удается сбежать.
---
http://savepic.ru/12946091.jpghttp://savepic.ru/12944043.jpg
i dream gunfire but i’m not sleeping
everything is burning
///

Он сбегает позже -- сбегает с вечеринки нежного городского мальчика, не способного на реальные приключения и реальный кайф, садится в машину и уезжает -- впервые за долгое время его отпускает, и уже не хочется так выбраться из собственной кожи -- Кавински сбегает, забрав с собой только одно.
О, ну все уже слышали эту историю -- как Джозеф берет все вещи, которые (любит?) и превращает их в оружие, и разрывает их на части--
или прижимает их собственным телом и притворяется, что они принадлежат ему.
Скорость была нереальная -- действительно нереальная, ни одна из созданных человеком Митсубиши не была бы способна на такое -- а вот та, что Кавински достал из сна -- пожалуйста. Дома и деревья проносились мимо, превращаясь в бесконечные выцветшие полосы, на которых невозможно было сосредоточиться -- где-то в конце этой дороги Кавински должен был ожидать конец, но он затормозил раньше -- резко, так, что они оба покачнулись, застряв посреди федеральной четырехполоски.
Ах, да. Рядом сидел Прокопенко.
Это желание -- желание забрать его, сделать его своим, создать это чудовище, которое (захочет? полюбит его?) будет делать все то, что Кавински только удумает -- вот оно, его живое воплощение, из плоти и крови, и прекраснее оригинала в тысячи раз, будто Проко был соткан из тысяч и тысяч солнечных нитей -- по крайней мере, поджигать коктейли Молотова в этот раз не хочется.
И Кавински не может оторвать взгляд.
О, и его тело-- весь этот голод, страх, нужда и ограничения -- Кавински знает, что где-то внутри есть есть то, что ему необходимо, и он думает, как долго ему нужно будет грызть его кожу, чтобы добраться до мякоти -- чтобы достичь его, понять его, поработить его?
Но нет. Дело не в этом.
Дело в том, что еще никогда Кавински не был настолько близок -- близок физически, в минуте от близости физической -- с другим мужчиной -- запах пота, тестостерона, грубый запах пены для бритья и более тонкий -- гадкого дорогущего парфюма. Еще никогда-- он отставляет бутылку, которую протягивает ему Проко -- нихуя, нихуя подобного, ему не нужно выпить -- губы покалывает так, будто он уже разлил водку на раны на них, но чувствуете, в чем прикол -- его губы в порядке. Кроме того момента, что они вот-вот коснутся губ Прокопенко -- в прошлый раз это закончилось так ебануто и плохо, но, блять, разве это не повод попробовать все изменить -- попробовать повернуть время вспять?
Кавински ненавидит сам концепт времени. Реальность -- это ссаный кошмар.
твое лицо слишком красиво, говорит кавински, расстегивая свои джинсы, особенно когда ты плачешь, говорит он, о, прокопенко, он смотрит в тебя, как в зеркало -- он смотрит в зеркало. кавински патологически проебан -- дрочит, опираясь о порванные обои в спальне мотеля, скручивает косячок, и тот распадается в его пальцах -- уловил метафору, проко? совсем как ты, совсем как ты.
твое тело слишком прекрасно, говорит кавински, особенно когда ты истекаешь кровью -- он говорит это слишком тихо. он говорит это в твой затылок, когда заставляет тебя, проко, уснуть это после очередной вечеринки. он говорит это так тихо, что звуки не срываются с губ.
(потом наступает тишина)
(может быть, это то место, где ему было суждено оказаться с самого начала)
(оставь меня, блять, в покое)
я хотел бы стать тобой, говорит кавински, потому что это единственное, что имеет смысл, и это единственное, что заслуживает настоящего конца -- и от этой мысли ему хочется?-- кавински -- это то, что предпочтет сгореть, а не -- он движется вперед, и больше некуда повернуть,
о, проко, ты
(кавински знает, что все то, что родилось в пламени, не боится огня)
(он знает тебя лучше, чем ты знаешь самого себя -- ты не знаешь себя вовсе)
(снова дрочит, на этот раз в туалете "mcdonalds", пока ты пьешь свою колу за стеной)
проебано все, кроме
проебано
все, кроме

-- Ты знаешь, Прокопенко, мы оба сбежали, и знаешь, куда это нас приведет? -- Кавински еле ворочает языком -- может быть, он реально перебрал, хотя, блять, вопрос в том, когда в последний раз его состояние можно было описать, как “не перебрал”? Его фразы, его слова не имеют смысла. и в то же время в них так много смысла, слишком много, как в той дорожке гематом на теле Прокопенко -- настоящего Прокопенко, долбоеба-Прокопенко -- какая продолжает мерещиться Кавински, стоит только закрыть глаза.
Он переваливается через рычаг передач -- ровнехонько так, чтобы тот давил на его печень, потому что, блять, он заслуживает того, чтобы ненавидеть этот мир еще больше? Возьми это тело, вдави его в сидение -- и увези его так далеко, как только возможно; возьми вас обоих, мертвых, незаконченных, не принадлежащих этой чертовой реальности за окном -- вдави в сидение и увези, о, Кавински, неужели ты не в курсе, как это действует?
Конечно же, он в курсе. И, конечно же, он берет только то, что ему нужно.
И этот поцелуй -- поцелуй с Прокопенко, который вот-вот произойдет -- он ему действительно необходим.
-- Мне нужно, чтобы ты мне поверил, -- говорит Кавински, усаживаясь практически на колени Проко, сжимая его челюсть -- так крепко, будто пытается оторвать подбородок. Смотрит в его глаза -- в них отражаются огни автострады и много, много, много бесконечной темноты -- о, так вот, что поглотит их обоих в конце. Его губы пересыхают, его глаза, напротив, увлажняются -- он не должен был чувствовать всего этого, и какая-то -- большая, конечно же -- часть Кавински хочет прекратить этот момент, переврать его, извратить до самой сущности -- хочет ударить Прокопенко, хочет смотреть, как его лицо превратится в кровавое месиво, с которым уже ничего нельзя будет поделать -- может быть, только достать себе нового Прокопенко, делов-то.
Но нет.
Кавински так хотел сбежать, спрятаться от реальности -- вполне бы удалось во сне, но вот они здесь.

И поэтому Кавински накрывает рот Проко своим.

Отредактировано Joseph Kavinsky (2017-02-23 21:21:44)

+1

4

это мгновение превратится в ядерный взрыв в голове.
бездну разверзающуюся в космическом пространстве.
автоматную очередь прямиком в сердце.
ебанную лоботомию, отключающую в мозгах всё, кроме центра удовольсвий.
это мгновение утратит реальность, разобьёт все границы.
но ещё рано.
постой.
жди.

подонок, наркоман, уличная шпана.
наследник миллионного состояния, красавчик, ученик аглинби.
не очень сочетаемый микс, но проко всегда удавалось лавировать между двумя частями собственной жизни.

всё это напоминает кривые зеркала.
вы все их видели в цирках и на ярмарках в детстве (на той самой ярмарке, что теперь заброшена, а кавински устраивает там свои кайфовые вечеринки).
вы знаете кто вы до того, как посмотрите в одно из таких зеркал. вы уверены в себе, вы не ждете подвоха. представьте что вам, предположим, семь лет. уже совсем взрослая сформировавшаяся личность. 
и вот вы подходите к одному из зеркал. но вместо своего привычного лица на вас из-за стекла взирает жуткий монстр с огромной головой. и вы бежите к другому зеркалу, в надежде увидеть реальное изображение. и вот снова отражение врёт. на этот раз зеркальный человек такой тонкий, что вы с трудом замечаете его. страх поглощает рассудок.
ещё, ещё зеркала.
и вы бежите от одного чудовища к другому.
деформированные головы, руки, ноги, огромный рост, карликовость, отсутствие головы.
фрик шоу на выезде. и каждый из этих уродов вы. вы, вы, и только вы.
ещё долго зеркала будут вызывать у вас панику.
и даже справившись со страхом в вас будет жить мысль о том, что вы больше не знаете где реальность.

прокопенко не повезло быть таким зеркалом с самой юности. быть кем-то настолько двояким, что он сам порой не понимал, какая из его сторон настоящая.
а потом произошел тот случай в машине кавински. и зеркал стало больше.
пример один. прокопенко сидит за партой и послушно отвечает на уроке латыни.
пример два. прокопенко смеётся, когда отправляет коктейль молотова в чью-то машину.
пример три. прокопенко дрочит, представляя себе кавински.

сука.

проко сам не понял откуда это появилось в нём. какой нахуй кавински? почему он? какого вообще черта мужик?
прокопенко напуган. ещё никогда в его голове не было подобных мыслей, ещё никогда и никто так надолго не занимал все его мысли.
нет, конечно, тут ничего серьёзного. нет, нет, нет. просто проявления подростковой сексуальности, одна из стадий взросления. (и похуй, что самому проко уже стукнуло восемнадцать).
и похуй, что иногда он просыпается по ночам от собственного голоса заклинающего: “о да, кавински. ещё, кавински. я хочу трахать тебя, кавински, пока ты не взмолишься о посщаде”.
прокопенко ищет этому объяснения. но в итоге снова получается какая-то херня.

в итоге всегда получается херня.

эти мысли отступают только, когда кавински рядом. (зачем фантазии, когда оригинал так близко?)
ночная генриетта, слишком много водки, кажется, какие-то таблетки.
что ты принял, проко? чем ты обдолбался на этот раз?
но с какой-то замедленной реакцией приходит понимание, что сердце как безумное бьётся в груди совсем не из-за наркоты.
о нет, самый паршивый и вредный наркотик сидит рядом (и только не заставляйте прокопенко цитировать эту бабскую хуйню про героин, вампиров и что там ещё было).
проко не знает как ему реагировать на всё происходящее. он ещё не научился быть педиком, эта возможность вообще кажется ему достаточно абсурдной.
он точно не пидор. точно, точно.
только не далее как вчера проко надрачивал на гей-порно, представляя в главных ролях себя и кавински. только в таком почему-то стыдно признаваться даже себе самому.
другие не поймут, другие в лучшем случае засмеют. разве что идти с покаяниями к этому пидарасу линчу. вот уж он-то точно знает всё про ёблю с мужиками. не может не знать. но конечно прокопенко никуда не пойдёт.
лучше он будет сидеть в машине самого горячего парня генриетты, и будет надеяться что тот по счастливой случайности окажется хотя бы бисесксуалом.
в какой-то момент, прокопенко вполне серьёзно прикидывает, можно ли предложить кавински эксперимент, назвав это проявлением настоящей мужской дружбы.

а потом наступает это мгновение.
всё происходит как в замедленной съемке.
вот кавински говорит какую-то херню (проко слишком увлеченно следит за движением его губ, чтобы разобрать истинный смысл).
вот кавински оказывается слишком близко. фатально близко.
ещё какая-то фраза. охуенно бессмысленная фраза.
из руки проко падает бутылка водки, заливая всё вокруг.
если кто-то кинет спичку, то вся машина загорится.

уже горит.

губы в губы. поцелуй жадный, как первородный крик. запах водки, неразборчивое бормотание.
ещё, ещё.
этот момент никогда не должен прекратиться. этот момент должен закончится прямо сейчас.
миллиарды вселенных взрываются в голове у проко.
пуля попадает точно в цель и его мозги разлетаются по салону машины.
весь мир это сон. прокопенко больше никогда не хочет просыпаться.

от кавински пахнет алкоголем, сигаретами и потом.
от кавински пахнет им самим. дикий, животный запах.
поцелуи-укусы. проко чувствует кровь у себя на губах и не знает чья она. не важно.
бесконечное мгновение.
временная петля в которой есть только этот миг.

стоп.

прокопенко отталкивает от себя джозефа.
прокопенко держит друга за ворот футболки, цепляется за его спину.
всё ещё слишком близко.
всё ещё дикий взгляд.
глаза в глаза.
влажные губы, по которым стекает струйка крови.
надо послать его куда подальше, отшвырнуть, сказать, что ты не педик.
- какого чёрта.
вопрос, восклицание, ответ. фраза одними губами, никакого смысла.
потом он будет жалеть. потом они будут жалеть.
но сейчас проко вновь толкает кавински на себя.
сейчас проко ловит своими губами его губы.

нахер всё. нахер правила.
в итоге всегда можно сказать, что ты был пьян и обдолбан.

а сейчас только грёбанные дикие звери.
колючая щетина под языком, когда прокопенко, оттягивая за волосы голову кавински назад, впивается поцелуем в шею друга. (всё ещё друга, как смешно).
непривычное, безумное чувство.
сон, а не реальность.
а с другой стороны проко впервые за много-много времени чувствует себя живым.
охеренно живым. почти счастливым.

- ты ёбанный мудак, - шепчит-рычит прокопенко в шею болгарина.
“ёбанный мудак, я так невыносимо хочу тебя”. этого, конечно, не произносит вслух. это, конечно, слышится в его сбившемся дыхании. когда парень, оставляя влажные дорожки языком на шее, вновь возвращается к губам кавински.
впивается в них, кусает язык, тянет, заставляя парня отвечать ему.

гребанная мечта сбылась. не надо вопросов. не надо слов.
пошло всё нахер.

и да, окей. прокопенко готов признать, что он пидор.
кто угодно, лишь бы чувствовать губы кавински на своих губах.

+1

5

Да, все заканчивается грязно -- как если бы Кавински вдруг стал на колени и раскаялся / как если бы он сгорел у алтаря.
И да, все заканчивается стремительно -- как вспышка вдалеке после очередного взрыва, или очередная ночь, раздавленная рассветом, или все это гребанное дерьмо, какое ему только довелось преодолеть.
Но все это заканчивается позже -- в этом есть смысл, особенно в той части повествования, где Кавински хочется развернуться и сбежать.
Вместо этого он бьет Прокопенко по лицу -- его кулак не сжат практически, и вряд ли он причинит боль -- вряд ли вообще собирался ее причинить -- просто чтобы расставить границы.
Просто чтобы Проко не забывал, где он находится -- и как тут оказался.
Может быть, самое уебское, что между ними есть -- это чертов голод Кавински, его блядское желание увидеть мир в огне; может быть, самое уебское -- это то, насколько ужасающе и честно Кавински является человеком -- несовершенным, порочным, жадным до прощения, даже если он не заслуживает его; иногда он думает о том, каким хуевым -- замечательным -- тандемом они с Прокопенко являются -- и всегда были, даже до его смерти: как они оба своей сущностью были воплощением слова “проблемные”, и как они оба сгорали, сгорали, как превращаясь в пепел, а потом -- сгорали, пока ничего не оставалось. Как Кавински засыпал за секунду до того, как его воспаленный наркотиками мозг не создавал видимость того, что мир действительно объят пламенем.
Видите ли, в каждой истории должен быть персонаж, которого все ненавидят, тот мерзкий обмудок, который сделал все неправильно, каждой истории нужен антагонист -- и вот здесь долбанная Вселенная изобретает Кавински. И вот здесь он сидит, молча рассматривая грязный рот Прокопенко -- грязный от слов, которые тот выплевывает ему в лицу, и еще больше -- грязный от этого поцелуя с привкусом водки, который они только что разделили -- как если бы Кавински преднамеренно пытался лишить Проко губ.
О, он знает суть этой игры -- в конце все бы хотели увидеть, как Кавински -- в этот раз он -- будет ритуально подожжет, и знаете, что -- блять, хорошо, держите, он дарит вам шоу, потому что он умирает прямо сейчас -- не в каком-то долбанном драматичном смысле, нет, смерть отвратительна, отвратительна и скучна, и ровно в той же степени неизбежна -- и сейчас он чувствует, как минуты истекают все быстрее и быстрее, что бы это ни означало и куда бы это в итоге его не привело.
Черт. Он имел в виду -- их обоих. Конечно же, он имел в виду и--
и Прокопенко тоже.
Кавински резко откатывается назад -- задевая своей и так потраченной печенью рычаг передач, и на секунду в его рту возникает привкус желчи, который тут же растворяется под тяжестью всего того пиздеца, какой разъедает его мозг.
Он просто не знает, что он хотел получить в итоге -- и вот они здесь, заперты в замкнутом пространстве его машины, будто на камерной сцене, и весь мир вокруг оскалился и ждет его следующей реплики -- ждет его следующего действия, жаждет увидеть, куда он теперь шагнет.
О, но он никогда не боялся.
Кавински снова заводит машину и срывается вперед -- точно превышая скорость, обгоняя редкие автомобили на пути с оглушающим визжанием шин, врезающихся в асфальт, оглушающим завыванием какого-то болгарского рэпа на репите и оглушающим же матом, каким он приветствует ночных водителей.
С Прокопенко же он не говорит. Ему хочется верить, что в глазах того таится паника -- ровно такая же, какая сейчас заставляет Кавински бежать, потому что, блять, он хотел знать, хотел знать -- и куда это его привело? Все, что остается, это пытаться отрицать, но как отрицать то, что--
Он бы хотел ослепить Прокопенко, но фишка в том, что то, что родилось из пепла, не может умереть, и Кавински, о, он просто не может навредить части себя -- может быть, самой частной части себя.
Кавински думает, кусает ли Проко сейчас себя за язык -- потому что лично он практически откусил свой.
Блять, какой же это все пиздец.
Через какое-то время они пересекают границу штата -- Кавински видит огромный баннер, где рядом с очередной веселенькой картиночкой, притворяющейся гербом, выцарапано чересчур вежливое приветствие, но сознание даже не успевает отметить, где конкретно они находятся, потому что все кажется таким ирреальным, потому что--
Смерть -- это скучный побочный эффект, говорит Кавински в такт жесткому реву мотора своей Митсубиши; свет ослепляет его даже в солнечных очках -- Дрим Пэк посреди Мохаве, и Кавински поднимает руки, подставляя подмышки палящему солнцу. Он хотел бы, чтобы каждое его действие имело определенный смысл, который подарит что-то будущему, но знаете, что, блять? Плевать он хотел. Время -- совершенный убийца. Вокруг запах бензина, серы, гниения и целое кладбище его разбитых надежд -- но последнее не замечает никто. Какая-то моя часть хотела бы избавиться от него вовсе.
Видеть сны, говорит Кавински; его обдолбанный взгляд затуманен, но он четко осознает, как прижимается лицом к щеке Прокопенко -- старого Проко? нового? его сознание не способно уловить разницу, но, видимо, раз он вообще задумался о таком, Прокопенко все-таки новый, отмечает он. Но, в любом случае, пахнет тот потрясающе. Это как убивать тебя раз за разом.
Я не хотел, чтобы все так получилось, говорит Кавински самому себе; в его комнате в доме матери тихо, и пыль лежит толстым слоем, потому что он редко бывает здесь в последнее время -- комната заставляет его испытывать сожаление, но он не хочет испытывать сожаление, он хочет собрать свое разваливающееся сознание в его предыдущее перфектное состояние; и уж точно ему не хочется думать о том дне, когда он лежал, обдолбанный и грязный, словно бомж со стажем, на проселочной дороге в двадцати милях от Генриетты, не в силах подняться, не в силах даже шевельнуться, и мир сливался в одно бесконечное оранжевое марево -- чушь, небо было красным, как и все перед его глазами. И ему не хотелось ничего, только заснуть и достать из сна что-нибудь потрясающее -- чего он в итоге не позволил себе. Вернулся в машину и выбросил все это из головы -- он обязан был сделать это, так или иначе, как вы, блять, не понимаете. Но это случилось, и всю эту херовую историю уже не переписать.

Они сворачивают на двухполоску, которую, пожалуй, проложили здесь еще полвека назад -- машину ощутимо потряхивает, и, если бы Кавински не было так похуй, пожалуй, вряд ли бы он сунулся в эту степь; останавливаются в кармане посреди поля -- по его краям высажены деревья, и, судя по их высоте, полем в последний раз пользовались тогда же, когда дорога была актуальна. От адреналина свистит в ушах -- или это его долбанная кровь пытается пробить черепушку.
Итак, Прокопенко, как думаешь, сколько именно дней прошло?
Кавински -- это идеальный убийца (почти такой же, как само время), и его вывернутый наизнанку разум, разум, разоривший себя в кровавом беспорядке, пустой и холодный, и его изнывающее сознание, как если бы Кавински подстрелил его самостоятельно, и его дрожащие руки, так сильно вцепившиеся в руль Митсубиши, будто он хочет прирасти к ней, стать с ней единым целым--
Кавински кладет голову на стекло и его тошнит желчью--
нет, не так.
Есть кое-что, что он не хотел бы вам рассказывать.
.
.
.
.
.
.
.
.
.
Он чертов пидор.
И это не имеет отношения к Ронану Линчу -- нет, конечно, имеет, только не в той извращенной форме, какую приобретает эта история. Ему не стыдно, что он хочет сосать члены -- гораздо больше на него давит правда того, что, в конце концов, он хотел бы отсостать у самого себя -- или у кого-то, кто был бы похож на него, как две капли воды.
Был какой-то другой путь, но, может быть, Кавински просто не способен это вспомнить?
Что-то внутри него скребется по его позвоночнику, и -- внезапно, все его тело в огне, и он дрожит, потому что это чувство, что-то ровно такое же ужасающее -- никто не придет вытащить его из этой дыры, куда К. самостоятельно загнал себя -- их обоих, блять, не забывай, что теперь их двое -- оцепенение убило его давным-давно, но страх остался, как грязная вонючая правда, которую он вот-вот сунет Прокопенко под нос.
Дерьмо, говорил Кавински, кремируя тело отца; он не испытывал сожаления, только отвращение от воспоминаний -- мерзкие густые черные усы, каркающий акцент, кулаки, которые он так любил применять в дело. Смерть такая же отвратительная, как его собственное тело с отбитыми почками валяющееся в прихожей. Может быть, даже более отвратительная. Случается в самый неподходящий момент.
-- Выходи, -- рычит Кавински, открывая собственную дверь; только получив по лицу дерьмовым свежим воздухом он вдруг понимает, как жарко было внутри салона, и сколько ненужных ощущений эта жара привнесла. Вряд ли бы ему еще раз захотелось оказаться на коленях Прокопенко -- может быть, ему бы хотелось, чтобы тот оказался на его. -- Выползай, блять, наружу. Немедленно
О, Проко, подари ему еще один жестокий поцелуй -- с твоим-то созданным для вампиризма ртом, и -- как Кавински сможет сопротивляться?
О, ему так жаль -- за всю ту кровь, что он оставил на твоем лице // так жаль, что его дружба приведет тебя в руины.
На улице действительно холодно -- и темно тоже. Кавински не уверен, сколько времени сейчас, но разве уже не должно светать? Может быть, все планеты сейчас остановились ради них.
Он усаживается на землю, присвистывая -- отсюда видно звезды, и каждая из них умирает; Кавински надеется, что те хоты бы кайфовали так же, как он сам.
-- Может быть, все было бы по-другому, если… -- Кавински сам себе толком не может объяснить, что хотел бы сказать; ждет, пока Прокопенко сядет рядом, но даже тогда не может продолжить свою реплику. Может быть, он теряет связь с реальностью. Может быть, он потерял ее уже очень давно.
Кавински кладет руку на бедро Проко -- оно горит, но и его ладонь горит тоже.
Как там было? Он смотрел в зеркало и видел только себя, но
вот он, и, просто для записи, вывалянный в грязи, изрыгающий пламя -- и вот-вот он будет заколот заживо.
-- Я не знаю, чего хотел бы больше -- разбить твою наглуюу рожу, или дать…
или дать тебе трахнуть меня.

Молчание, конечно же, бесконечное молчание.

Отредактировано Joseph Kavinsky (2017-02-26 20:16:08)

+1

6

тот славный первый раз, когда кавински дал прокопенко его первый коктейль молотова.
проко помнит ту ночь, помнит ярче, чем собственное детство, ярче чем первый секс.
на поле собралась толпа зевак, очередные придурки, их всегда было слишком много. от них становилось душно, но кавински нужны были зрители.
но прокопенко не был готов быть одним из этих клоунов. но он был особенным.
прокопенко смеялся, когда джозеф дал ему зажженную бутылку в руку. считанные секунды до взрыва, вызов в глазах кавински, надежда увидеть, как проко струсит.
но прокопенко слишком отбитый придурок, чтобы боятся. но прокопенко слишком был пьян чтобы понять, что ему угрожает реальная опасность.
проко метнул коктейль прямо в толпу. в ебанную толпу, которая разбежалась с визгом, как маленькие девочки.
и всё это время прокопенко смеялся. забив на чужую жизнь, на свою жизнь. стоя на волоске, если и не от смерти, то от серьезных увечий, он впервые почувствовал себя охрененно живым.
то что было потом стёрлось из памяти.
только чувство собственного превосходства, только безграничное счастье, только оценивающий взгляд кавински.
и больше ничего.

только вкус крови и водки во рту, только счастье переполняющее рассудок, только взгляд кавински внимательно смотрящий на дорогу.
прокопенко понимает, что не нужно слов.
хотя ему очень хочется смеятся. он вообще очень часто смеётся, как если бы был счастливым придурком по жизни (хоть ему и не суждено таковым стать). проко смеётся в лицо опасности, смеётся когда грядут проблемы, смеётся, когда понимает насколько же он ебанный пидарас.
да уж, смешно. никогда бы не подумал.
но прокопенко вообще не гений человеческой мысли. он не мыслитель, скорее деятель. желающий всегда рваться вперёд, всегда быть самым первым, самым дурным, самым важным.
и он охеренно ясно понимает, что ему не стать самым важным для кавински, но это его не колышет. какие-то идиоты говорят, что главное не победа, а участие, и прокопенко просто придется согласится с этим, только бы кавински вновь повторил это всё.
вновь бы вложил в его руку зажженный коктейль молотова.
вновь бы поцеловал его.
вновь бы ударил по лицу.
что угодно, только бы кавински обратил внимание на прокопенко.

полностью довериться джозефу.
отдать себя на растерзание его паршивым желанием.
смирится с правилами игры и молчать, лишь бы не испортить всё. лишь бы не выбыть на финишной прямой.

на полу машины прокопенко находит бутылку водки, которую уронил ранее, и внимательно изучает, надеясь найти там ещё хоть какие-то капли спиртного.
но всё тщетно. водка везде, кроме самой бутылки, и проко открывает окно, чтобы швырнуть стеклотару куда подальше.
они едут на слишком большой скорости, чтобы звон разбитого стекла был слышен, но прокопенко это не важно. он охрененно счастлив и ему хочется крушить всё вокруг. и он знает, что бутылка это только начало.
он разрушил бутыль, он разрушит машины, когда-нибудь он разрушит свой дом, разрушит чужие жизни, разрушит себя.
саморазрушение, как основная религия.
молебен в честь наркотиков, алкоголя и случайных связей.
молебен на член кавински.
молебен, в котором после “господи помилуй” будет “как я хочу отсосать ему”.
черт, прокопенко настолько гей, насколько это только возможно.
но стадия отрицания настанет когда-то потом.
сейчас, когда они несутся в машине кавински куда-то в лучший мир (на такой скорости нельзя выбрать иную станцию прибытия), прокопенко просто лениво смотрит в окно.
мысли в его голове совсем замедлились, лишь какое-то отдаленное желание ещё выпить, ещё принять чего-нибудь, еще раз, хотя бы один раз прильнуть к губам кавински.
но прокопенко не смотрит на друга, прокопенко изучает пейзаж за окном. прокопенко остатками мозгов понимает, что если его сейчас выпнут из машины, то до генриетты придётся добираться охрененно долго, но это его не парит.
ничего не имеет значения, пока кавински рядом и пусть так и остаётся.

он не знает сколько прошло времени к тому моменту, когда они наконец останавливаются.
никаких ориентиров, только деревья, небо, и дорога. прокопенко не слишком любит быть вдали от генриетты, он чувствует себя здесь некомфортно, чувствует себя так, словно он что-то теряет уезжая слишком далеко.
только его никто не спрашивал.
только кавински снова ебанный мудак, его снова невозможно понять.
но прокопенко привык получать приказы от джозефа, прокопенко привык слушаться как породистая овчарка на военной подготовке.
это война. и он готов к ней.

кавински сидит на земле возле машины, кавински смотрит в небо. прокопенко должен выполнить его приказ, но парень задерживается на чудовищно долгие секунды, когда роется на заднем сидении митсубиши, доставая вторую бутылку водки, которую стащил с той вечеринки, на которой они были, кажется, ещё в прошлой жизни.
не слишком хорошо заставлять джозефа ждать, но еще хуже сейчас оставаться без бухла. и раздумывать есть ли у кавински наркотики, ведь у самого проко всё закончилось. и проко хочет дозу, проко жить не может без дозы … кавински.
смешная история, не правда ли?

а ещё смешно чувствовать руку кавински на своём бедре. смешно чувствовать, как у проко встаёт, без всяких поцелуев, без этой девчачьей поеботы. хватает одного прикосновения, чтобы сжечь всё изнутри, уничтожить прокопенко.
он не человек, нет. лишь материал для мусоросжигательного комбината.
но покуда у проко ещё есть разум, парень открывает бутылку водки, парень делает слишком большой глоток, морщится, думает, что лучше бы из этого сделали коктейль молотова, но единственная цель, которую здесь можно сжечь - он сам.
и от алкоголя он становится слишком отважным. не лучшее качество, когда ты рядом с кавински.
- дать что? договаривай.
не нужно задавать этот вопрос, кавински не любит вопросов, но проко и не ждет ответ.
впервые с поцелуя, парень внимательно смотрит на друга. слишком внимательно. слишком долго.
они так близко, что почти кружится голова. так близко, что проко не может больше держаться.
вдох выдох.
вдох выдох.
ну нахер.

прокопенко вновь целует джозефа. жадно и нагло, зная, что за это скорее всего получит по лицу. и по почкам. ох, он возможно сдохнет из-за своей наглости, но ему насрать.
умереть, целуя этого мудака представляется прокопенко очень даже неплохой смертью.
и кажется, что этот поцелуй длится слишком долго.
кажется, не проходит и секунды.
ещё до того, как кавински может что-то сделать прокопенко отрывается от его губ.
прокопенко хочет кричать.
и он следует своим желаниям.
парень вскакивает на ноги, хватает бухло и жадно, жадно пьёт, пока не начинает кружиться голова. пока этот мир не исчезает, не смазывается перед его глазами.
и прокопенко кричит. это крик свободы, крик счастья, крик охренной пустоты у него между рёбер, где должно быть сердце. а не этот изорванный в клочья глупый комок плоти.
он бежит куда-то в темноту, озаряя ночь своими воплями. ведет себя, как последний болван, но ему всё равно.
но ему весело.
ему счастливо.
поцелуй, коктейль молотова в руке.
смерть так близка, что видишь своё отражение в её зрачках.
кавински уничтожит его.
насрать. насрать.

проко замолкает и вновь приходит к машине.
он так устал, но он готов ко всему, что сделает с ним кавински.

Отредактировано Alexander Prokopenko (2017-03-01 19:39:34)

+1

7

Все было так ожидаемо, так чертовски паршиво ожидаемо -- что першит во рту от всей этой предсказуемости, что трясет от злости -- о, Кавински хотел этого где-то глубоко внутри себя, гораздо чаще и честнее -- боялся до усрачки, но; вот, что происходит -- грязные поцелуи, от которых разит алкоголем, цепкие пальцы, впивающиеся в плечи, бедра, соприкасающиеся так остро и неправильно -- горячий член Прокопенко, который Кавински чувствует даже через ткань -- слюни стекают по подбородку -- или тот ему только мерещится, но, черт побери, настойчивая мысль -- просто подойди ближе, просто протяни руку и забери то, что принадлежит тебе, забери то, что было создано для тебя, создано тобой, и--
Прокопенко встает и срывается, как часто срывается собственная крыша Кавински -- о, он тысячу раз разбивал свое сердце, чтобы раздуть его до непозволительных масштабов, так почему бы не разломать череп Проко -- просто-напросто, -- когда перед глазами такой дурман, и в голове такая бесконечная, сравнимая по размерам со вселенной, пожирающей их тела прямо сейчас, прямо в эту самую минуту, пустота.
Есть история, где они оба прощены, где они оба могут вычеркнуть все предыдущие стадии из памяти -- и просто отсасывать другу другу, пока не потянет блевать, пока кто-нибудь не заработает рак кожи.
И еще есть история, где они оба умирают.
О, Проко, разве ты не видишь? Это один и тот же нарратив. Один и тот же нарратив.
Кавински падает на землю, пытаясь уследить за движениями Прокопенко, за тем, как он меняет свое местоположение, за тем, как исчезает и появляется снова -- было бы ложью сказать, что это не вызывает минутного страха, -- за тем, каким чистым и одновременно испорченным он является -- Кавински хочется протянуть руку и ухватить Проко за лодыжку, хочется дернуть на себя и переломать его колени, раздробить его ребра -- хочется уронить на землю и выебать его до кровавых соплей, или хочется упасть на землю и разрешить Прокопенко разрушить его ко всем чертям.
Все дело в том, что это слишком просто -- врать остальным, но врать Проко? Как будто врать самому себе. Практически невозможно.
Кавински закуривает, затягивается сильнее, и табак в этих сигаретах слишком крепкий -- кажется, эту самую пачку он спиздил у Скова, но разве его это ебет? -- горло раздирает, и на секунду даже слезятся глаза -- о, Кавински всегда знал, что мир ненавидит его, что  мир хочет отвергнуть его, и вот он, вот его шанс, шанс долбанного мира сотворить все то, чего только хочется хорошеньким мальчикам (хорошеньким Ронанам) и от чего самого К. тошнит больше, чем от дешевой текилы.
Когда Прокопенко возвращается -- сколько прошло времени? секунда? год? двадцать два века? будто время потеряло свой первородный смысл, -- Кавински ловит его, будто в ловушку, загоняет в угол, прижимает своим тощим от наркотиков телом к капоту своей любимой -- любимой, ага -- машины, кладет одну руку ему на бедро, а второй -- сжимает горло, давит на кадык, пальцами так нарочито нежно -- до охуения фальшиво, -- но это именно то, что ему нужно, понимаете? Эта игра в охотника и жертву, будто Прокопенко сопротивлялся до последнего, будто это гнусная, отвратительная, доминантная победа Кавински над его потрясающе прекрасной копией -- о, блять, что за дурацкая ирония, но, Проко, ты выглядишь таким прекрасным, таким прекрасным и таким хрупким, и все, что ждет Кавински впереди -- момент, когда он (снова) разбивает тебя вдребезги, когда от тебя не остается ничего, кроме тысяч кусочков, и их уже никогда -- никогда -- невозможно будет собрать обратно.
Кавински прижимается губами к подбородку Прокопенко -- царапает свой язык о его щетину, закрывает глаза, и-- все вокруг такое реальное, такое чересчур реальное;
все вокруг такое реальное, кроме Кавински и его Прокопенко.
-- Дать тебе закончить это, -- говорит Кавински -- хрипит прямо в рот Прокопенко, потому что, блять, право слово, есть ли смысл скрываться сейчас? Можно въебывать по газам на трассе вранья мира -- потому что нахуй его, он не стоит ни одного честного слова, ничего чистого, что мог бы Кавински сотворить своим ртом, но Проко
Проко -- это другое дело.
Если бы Кавински было суждено создать себя бога из машины, изобрести собственный секрет -- хотя постойте, разве Прокопенко уже не являлся таковым? Лучшим из того, что, возможно, видел мир, и точно лучшим из того, что видел Кавински, что он чувствовал, что он целовал -- и поэтому он целует его снова, снова и снова, и не может остановиться, и его пальцы -- они повсюду на теле Прокопенко, его пальцы в его волосах, на его бедрах, под тканью его мерзкой грязной майки -- его пальцы даже во рту Прокопенко, раздвигают его губы, натягивают их так сильно, а потом -- снова в волосах, на подбородке, за поясом его джинс -- на ширинке его джинс -- пальцы давят на закрытые глаза Прокопенко, и пальцы нежно очерчивают его скулы, и, в конце концов, пальцы складываются в кулак и бьют Проко по почкам.
Кавински жаль, ему так жаль, что он проебал тебя, Прокопенко -- прости, прости за перебитые конечности, за практически выблеванную печень и за каждое ранение на твоем теле, которое предполагалось, как поцелуй -- особенно за это, но, Проко, был ли у него выбор? Был ли он у Кавински хоть когда-нибудь?
-- Дать тебе закончить это, -- повторяет Кавински, разворачивая резко Прокопенко спиной к себе -- укладывая его грудью на капот машины, грязно и мерзко, как будто обладает им -- как будто обладает им -- и, блять, честное слово, какой-то части Кавински хочется разрыдаться -- обнаженная кожа рук Прокопенко под его собственными кажется отравляющей, но, блять, К. уже просто не может, не может остановиться--
сдирает с него джинсы и берет в руки его член -- сознанию даже плевать на то, насколько он вялый -- и дрочит рвано и жестко, будто хочет оторвать, будто хочет--
и все его сожаления -- всего лишь цена за очередной усвоенный урок.
По сути, не существует ни того, ни другого.
Пространство сжимается.

Когда Кавински просыпается -- просыпается? -- за окном машины -- машины? -- уже светит солнце, причем, судя по его местоположению на небе, светит оно уже давно. Голова раскалывается, но это как раз обычное явление -- слишком привычно за много лет злоупотребления веществами и слишком не хватает хотя бы водки, чтобы сделать этот день хоть немного лучше. Его шея ноет от того, что он спал сидя, его руки похожи на две безжизненные веревки -- двинуть ими абсолютно нереально -- его глаза болят от недосыпа и слишком уебски светлого мира вокруг -- где там его очки, блять, когда они настолько нужны? -- и его сознание стирается от осознания, что Прокопенко сидит рядом.
Блять.
Кавински заводит Митсубиши и разворачивается -- молча. И так же молча срывается назад в Генриетту.
Его спидометр зашкаливает, но знаете, в чем прикол? Кавински просто нужно сбежать отсюда, сбежать от событий прошлой ночи -- что там блять вообще произошло? -- и сбежать от себя самого. С другой стороны, ему совершенно не хочется сбегать от Прокопенко, и это странно.
Я не грязный, продолжает говорить Кавински себе. Я не грязный.
На очередном повороте их заносит, и Кавински чуть не съезжает с дороги -- цепляет боком Митсубиши, на котором как раз нарисован очередной нож, ограждение, и скрежет просто отвратительный, и его мозг разрывается еще больше, чем по обыкновению от похмелья, и -- блять -- он все еще не сказал Прокопенко ни слова.
О, он примет это, как удар в солнечное сплетение -- ему нужно осознать, что все не похерено еще к чертям, но, блять, почему так сложно смотреть Проко в лицо?
-- Ты чертов пидор, -- выплевывает Кавински, переключая скорость, нажимая на педаль газа еще сильнее, будто надеется выжать еще из своей малышки. Свет невыносим, но еще более невыносима -- есть кое-что, что он забыл сказать тебе, Прокопенко. Видишь, как по-дурацки получилось -- ты не ожидал этого. -- Еще хуже то, что я чертов пидор. -- Краем глаза он улавливает знак, отмеряющий расстояние до Генриетты, и они далеко, они охуительно далеко, хоть уже и пересекли границу Вирджинии, и Кавински вдруг на секунду ослепляет дурацкая мысль: сколько еще ему нужно бежать, чтобы усмирить огонь, пожирающий его изнутри? Сколько еще ему нужно изменить, чтобы исчез этот мерзкий привкус предательства в каждом его действии, каждом его слове, когда он бодрствует? -- Блять, блять, блять, блять! -- Орет Кавински, нет, реально орет -- так, что звуки царапают его горло изнутри, так, что связки распадаются на куски мяса в его теле, но ему настолько похуй -- настолько похуй, что он не может даже повернуть голову, не может оторвать взгляд от дороги -- не может смотреть на Проко -- и еще он не может просто нахуй поверить.
Ему не нужен мир без боли, огня или чувства потери. Ему просто нужно, чтобы все это дерьмо имело значение,  и--
Прокопенко. Его последний ориентир на этом сраном минном поле.
-- Я не помню, чем все закончилось, -- говорит Кавински, внезапно честно и тихо. Он не уверен, зачем он это делает, но в этой версии событий он сбрасывает скорость и доезжает до Генриетты как долбанный фрик, как обычный проебанный жизнью яппи, и в этой версии событий с Прокопенко все в порядке -- по крайней мере, внешне, -- и в этой версии событий на руках Кавински нет чужой крови, и разве не это самое простое и честное, чего он мог бы достичь? Это ли не его искупление?
Хуйня.
Они останавливаются у “Нино” -- за все оставшееся время Кавински так и не заговаривает снова. Вроде бы, ему нечего сказать, но еще -- ему кажется, что все, что только могло сорваться с его языка, уже приходило Прокопенко в голову. Уже было его частью. Уже было частью окружающей его вселенной.
В этой версии событий Кавински остается спокойным на протяжении достаточно долгого времени.
Все его раны зажили, его кожа стала толще, и каждый шрам -- лишь другая дурацкая история.
В конце концов, он единственный, кто мог переписать это в нужном порядке.

-- Может быть, я хочу, чтобы это продолжалось, -- говорит он тихо, глотая оседающую в салоне пыль. Предполагалось, что они пойдут жрать пиццу и шпынять местных, пока те не сдохнут от страха, но посмотрите на Кавински -- сжимает руль, кусает губы, и внутри у него такой бардак, такой ссаный раздрай -- существовал ли концепт порядка хоть когда-нибудь рядом с ним -- но, точно не сейчас, точно не--
Кавински движется ближе к пассажирскому сидению и кладет голову на плечо Прокопенко.
Следующее, чего он ждет -- удар в челюсть.
Он знает, что это не то, что он в итоге получит -- даже если это именно то, что он заслужил.

О, Проко, пройди милю в его ботинках -- хотя нет, нихуя.
Проживи жизнь в его долбанных ботинках.

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » It's not a case of love insane


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC