imagination puts meaning into chaos
Перед вами - первозданный хаос, бескрайняя бездна, абсолютная пустота страниц тысяч ненаписанных историй - страниц, на которых строки выводятся только вашей рукой, пока вы создаете целые миры. Каждое решение способно изменить реальность до неузнаваемости, и куда приведет вас выбранный путь, не знает никто. Хаос непредсказуем.

chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » It's not a case of love insane


It's not a case of love insane

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

It's not a case of love insane

http://sf.uploads.ru/l95d4.gifhttp://sa.uploads.ru/1NSBI.gif

◄ motorhead -- one more fucking time ►

участники:alexander prokopenko & joseph kavinsky

время и место:ночь, генриетта

СЮЖЕТ

это ничего не значит.
just fun.
just alcohol.
just a kiss.

Отредактировано Alexander Prokopenko (2017-02-13 19:06:40)

+1

2

время - вязкая субстанция.
бегущее вперед и замирающее на долгие часы.
прокопенко ненавидел само понятие времени. ненавидел, то что когда кавински не было рядом, время словно замирало.
он не понимал, как так вышло, не понимал причины подобных реакций.
разум говорил, что когда-то всё было совсем не так.
память молчала, не давая никаких воспоминаний.
чистый лист, пустое место. осмысленный, только рядом с кавински.
ох, как же это бесило самого проко.
ему казалось что когда-то всё было иначе, постоянное чувство нереальности происходящего.
проще всего было прикидываться, что мозг слишком отравлен наркотиками.
проще всего было вообще не думать о подобных вещах.
но не думать не получалось.
получалось только жить от одного краткого мгновения рядом с джозефом до другого такого же краткого мгновения. (пусть и на деле эти “мгновения” могли оказываться часами или даже сутками).

ночная генриетта всегда завораживала проко.
спящий город, который проносился мимо, когда он летел на предельной скорости в своей машине.
или машине кавински. теперь в машине кавински.
он не осознавал когда так произошло, что ему позволили обосноваться на заднем сидении митсубиши. и, казалось это было не самой лучшей причиной для радости. вряд ли что-то могло радовать больше, чем рёв мотора и чувство, когда вжимаешь педаль газа в пол. но прокопенко был теперь немного другим человеком.
но прокопенко жил мыслью о кавински, только о нём, только для него.
и ради него можно было отказать себе в удовольствии самому сидеть за рулём. всё лишь бы видеть хотя бы затылок джозефа, чувствовать его запах, слышать его смех, его мат, который звучал почти поэзией.
проко не давал определения тому, как он должен назвать те эмоции, что испытывал рядом с кавински.
вместо этого он гордился своей преданностью, своей самоотверженностью. и прочими паршивыми качествами, которые мог в себе обнаружить только находясь рядом с другом. в остальное время проко вряд ли был таким уж хорошим малым.
в остальное время он был равнодушным мудаком, не ставящим ни во что ни родителей, ни учителей, ни кого бы то ни было. кроме кавински. только кавински.
впрочем, он всегда был таким.
просто теперь что-то поменялось и друг стал для него действительно важен. пропала борьба, проко больше не думал, что, если вдруг что-то произойдет, то он сможет занять место болгарина.
ему не нужно было его место. вполне хватало места рядом с ним. (или же в нём. как невыносимо хотелось оказаться в нём. но прокопенко упорно гнал от себя эти пидорские мысли).

сейчас всё, что занимало прокопенко, так это то, куда они теперь направляются. спрашивать он не хотел (читай - боялся). но интерес это не отменяло.
до этого они были на вечеринке какого-то мальчишки из государственной школы. кавински, как обычно, толкал наркоту, а проко только и оставалось напиваться до потери сознания. было скучно, на подобных вечеринках всегда было скучно. не было ощущения вседозволенности, как на кайфовых вечеринках самого кавински.
хотелось что-то поджечь, что-то сломать, разбить кому-нибудь нос.
сделать уже хоть что-нибудь, лишь бы не мотаться без дела среди всех этих людей, недостойных даже их взгляда.
на него липли девчонки, им явно было не слишком важно кто он, их интересовали только его деньги. мальчики из англиби всегда пользовались успехом. мальчики из англиби могли быть какими угодно уродами, но частная школа была важнее внешности или моральных качеств.
прокопенко это бесило. прокопеко отмахивался от назойливого внимания, как от мерзких насекомых.
уйдите, уйдите.
ему никто не был нужен.
никто кроме кавински, за которым он неустанно следил глазами, вливая в себя весь алкоголь, которых находился поблизости.
впрочем, напиться до отключки ему так и не удалось, болгарин куда раньше решил покинуть тусовку.
и теперь они летели через город на какой-то абсолютно запредельной скорости. прокопенко стащил с вечеринки пару бутылок водки, и продолжал вполне уверенно замещать свою кровь алкоголем.
но с некоторых пор его почти ничего всё равно не брало, алкоголь и наркотики стали веселым развлечением, но никогда ни чем-то действительно работающим. никакой полной отключки. всегда крупицы сознания оставались с ним. это почти расстраивало.
впрочем, пока он был в машине кавински, то печали не было места.
только скорость, адреналин, и плещущаеся внутри чувство, что он гребанный счастливчик, раз он рядом с кавински.

парень просунулся между сиденьями, протягивая другу бутылку водки.
- чувак, тебе необходимо выпить.
на деле, это было скорее “чувак, я очень хочу посмотреть тебе в лицо”, “чувак, я очень хочу тебя”, “чувак, давай переспим”. но все эти реплики были задвинуты самим проко на окраины сознания.
нет, ничего такого он сказать не мог.
но так же он не мог перестать пялиться на друга.
его завораживало одновременно сосредоточенное и расслабленное лицо болгарина, когда тот сидел за рулем. он был на своём месте, нельзя было не заметить этого. кавински был митсубиши, митсубиши была кавински. и прокопенко оставалось только смотреть на идеальное лицо друга, полностью контролирующего момент. контролирующего всё. даже самого проко. тот впрочем, был совсем не против контроля.
в такие моменты, прокопенко было чертовски сложно сопротивляться своим потаённым эмоциям. и ему приходилось сдерживаться чтобы не высказать всё что он думает.
только вот, чтобы высказаться, нужно было сформулировать свои мысли. но в голове была пустота.
пустота, алкоголь, и идеальный профиль кавински перед глазами.
картину дополняла открытая бутылка водки, которую он держал в руке, как оправдание своему излишне заинтересованному взгляду.
только бы кавински ничего не заметил.
только бы кавински заметил всё.

+1

3

Пыль забивается в горло, как если бы мир пытался задушить Кавински изнутри -- он лежит на полу в кинотеатре в подвале дома своей матери (вполне возможно, снова истерящей матери -- отсюда нихрена себе не слышно), и его рука касается жесткой джинсовой ткани -- Сков сидит рядом, и в каком-то смысле это знание успокаивает. Когда Кавински снова открывает глаза, он все еще находится в той части этой истории, где все чертовы смыслы облечены в слова, лишенные значения, или в значения, какие ему недоступно постичь--
чушь, о, это такое паршивое желание -- Кавински закуривает.
О, он знает, как все должно произойти -- если хочешь, чтобы кто-то гнался за тобой, беги.
Он резко дергает Скова за лодыжку, заставляя его упасть практически на себя. Боли или веса тела, как полагается, Кавински не чувствует -- наверное, слишком обдолбан. Тем не менее, кровь в его ушах начинает стучать быстрее. Он шарит по карманам, пытаясь найти зажигалку, но ее нет, и Кавински замирает, вслушиваясь в громкое тиканье, какое издают дрянные антикварные часы в холле. Блять.
-- Эй, Сков, -- Кавински поворачивается к нему, прикрыв глаза. Сков рядом, слишком близко -- в какой-то манере, Кавински и не мог ожидать от него подобного -- и он кладет руку на щеку К. Теперь он не может дышать -- как если бы вместо этого Сков пытался бы вырвать его кадык. Как если бы он пытался задушить Кавински -- может быть,  именно это он и делает. Может быть, такова была его первоначальная цель.
Сков приподнимается на локтях, перекатываясь через тело Кавински, прижимая его сильнее к грязному полу -- и если раньше К. думал, что задыхается, то он, блять, чертовски ошибался. Сков накрывает глаза К. своей ладонью, и того поглощает блаженная темнота. Мир за пределами его сознания останавливается, так, если бы его никогда не существовало, так, будто он вот-вот взорвется -- невъебенно прекрасное чувство. Кавински продолжает шарить по полу в поисках зажигалки.
-- Хотел бы я исправить все те части, какие не правильны в тебе, -- говорит Сков, и его голос похож на занудное бормотание профессора по латыни, его голос похож на скрежетание робота с выбитым динамиком, и Кавински резко распахивает глаза: теперь, прямо над ним, меньше, чем в двадцати сантиметрах нависает Ронан, и К. ничего не может поделать -- приподнимается на локтях, облизывает свои губы -- предлагает себя, отдает себя в эту секунду -- и Ронан наклоняется ближе, целует его в открытый рот, размазывает слюну по его щетине, кусает его за язык -- Кавински снова закрывает глаза, ожидая, пока всеобъемлющая вспышка крови превратит внутреннюю полость его щек в огромную незаживающую дыру.
О, слишком знакомый сюжет: пока Ронан разрушает Кавински, он сам разрушает все остальное.
И когда Кавински открывает глаза в следующий раз, он все еще -- все еще? -- один на полу в кинотеатре, зажигалка лежит на его животе, и здесь нет никакого Линча, и здесь нет Скова, и есть только полупустая бутылка водки и горсть таблеток -- ему становится легче -- блять, пока его брейкдауны видели только его сны или его галлюцинации.
Видели только его сны.
Кавински поворачивается на бок, подтягивая колени ближе -- ему холодно, и он делает глоток водки, даже надеясь, что захлебнется здесь и сейчас, но вместо этого--
он не помнит, когда эта хуйня происходила.
В любом случае, он бодрствовал уже слишком долго.
---
Может быть, ему стоило начать отсюда: на часах перевалило за 4 утра, и Кавински хочется спать -- не в физическом плане, нет, он просто слишком доебан этой реальностью, и ему так необходимо создать свою собственную -- Дрим Пэк рядом, и музыка разрывает его барабанные перепонки, пока он лежит на капоте своей Митсубиши, рассматривая лишенное звезд небо -- таблетки так далеко -- нихуя подобного, конечно, они в бардачке, но Кавински не уверен, что сможет подняться самостоятельно, и, похоже, это будет первый вечер за долгое время, когда он уснет самостоятельно. Он протягивает руку -- кто-то передает ему бутылку текилы -- честно сказать, Кавински ненавидит текилу, но ему так нужно продезинфицировать мысли, ему так нужно хотя бы на секунду перестать чувствовать себя грязным.
Интересный факт: Кавински не знакомо чувство вины. Еще один факт: он никогда не бывает не прав.
Тот факт, который Кавински хотелось бы скрыть: ему еще никогда не было настолько хреново.
После третьего глотка его выворачивает на землю: Кавински перегибается через капот, и его голова наливается кровью -- золотая цепь, свисающая с его шеи, гипнотизирует, и вместо того, чтобы отвалиться, он натягивает свои неизменные очки в белой оправе и забирается на водительское сидение своей машины.
Его трясет.
И никто не может понять, чего Кавински хочет -- и он не скажет им. Единственный человек, на которого ему бы хотелось положиться, ненавидит его -- презирает его, не замечает его, не считает его равным себе -- и Кавински снимает свою белую майку, чтобы дрожь пробирала его сильнее.
Дверь у пассажирского сидения резко распахивается, и на соседнее сидение заваливается Джинг -- его острые скулы и сощуренные глаза не предвещают ничего хорошего. Кавински хочется послать его нахуй и тут же вытолкать из салона, но засранец дергает его за запястье и спрашивает своим жестоким, тяжелым голосом:
-- Куда делся Прокопенко? Мы не видели его уже пару недель.
Кавински будто обливают ледяной водой. Он мог бы получить все, что только бы захотел, но вот он здесь -- даже не в силах освободить запястье, даже не в силах почувствовать собственный язык внутри рта -- и он напуган. Ему хочется разворотить собственную грудную клетку, содрать кожу, разломать кости и вытянуть чертову сущность из самого себя. Это не то, к чему он стремился, но вот он здесь, не в силах сосчитать секунды -- Джинг знает, он знает, он знает? блять как это все--
-- Откуда мне блять знать, -- Кавински срывается на злость -- не кричит, нет, но его голосовые связки формируют жестокие звуки -- такое бывает за секунду до того, как красная пелена застилает его зрение, и такого точно никогда не случалось рядом с каким-либо из членов Дрим Пэка. -- Может, уехал к своему папаше, или проебывается на каком-нибудь сквоте с кучей баб. Возьми блять и позвони ему, -- не вздумай звонить, блять, не вздумай искать.
В итоге Кавински все же выталкивает Джинга из машины. В ушах стучит. Он мерно отсчитывает полчаса, пока не уезжает как можно дальше.
На какую-то секунду ему кажется, что сердце сейчас остановится от накатившей паники.
Плевать, блять. Он слишком долго бодрствовал.
Ему нужно прекратить это дерьмо.
---
Или, может быть, ему стоило начать отсюда: чудовищность его желания отвращает его.
Он сидит в Митсубиши рядом с Прокопенко -- с Прокопенко, которого он только что достал из сна, и нет ничего прекраснее -- Кавински так хочется исследовать каждый сантиметр его кожи, так хочется ворваться в его рот своими пальцами и растянуть его в  разные стороны, так хочется потрогать его волосы -- хочется упасть в них лицом и продолжать вдыхать, пока долбанные слезы не польются из глаз.
Но больше всего ему хочется отсосать Прокопенко.
Ему хочется опустить свое лицо ниже, расстегнуть его джинсы, стянуть всю эту дрянную одежду Проко, надрачивать ему, пока у него не встанет -- и сжимать его губами, облизывать, сосать до второго пришествия, позволить ему выебать его горло, пока он не задохнется, пока слезы не начнут разъедать кожу на его лице.
Кавински облизывает губы.
Он не делает этого, конечно -- перебирается на переднее сидение и ждет, пока Прокопенко сядет рядом. Вдруг становится как-то спокойнее -- Кавински заводит мотор и уезжает как можно дальше.
твоя главная проблема, проко, в том, что ты замкнут внутри своего мира -- ты не в курсе, но тебе суждено умереть на коленях кавински -- опять. картина в следующем: есть два человека, они влюблены -- или есть два человека, и они принадлежат друг другу в одной постели -- в конце этой истории кто-то умирает, и вопрос только в том, кто сделает это первым.
(о, проко, это будешь ты -- конечно, это будешь ты)
(оставь меня в покое)
(и потом -- тишина)
твоя самая большая ошибка, проко, в том, что ты пытаешься удержаться на плаву, уцепившись за кавински, но знаешь, что? это он будет тем, кто потопит тебя.
смерть -- это просто очередная отвратительная концовка.
(хотелось бы кавински иметь возможность переписать ее)
(вообще-то он может)
остается лишь одна вещь, о которой стоит упомянуть -- грязное лицо, рот, испачканный в крови, хруст костей, догорающая в пепельнице сигарета, тишина, которая подчеркивает твои, проко, от него отличия, и триста тридцать грамм сожаления -- да, кавински умудрился взвесить дозу алкоголя, который он вмешает в твою кровь.
хотелось бы ему определиться, когда это произойдет.
может, это происходит прямо сейчас

Он едет, и едет, и едет, но в эту ночь ему так и не удается сбежать.
---
http://savepic.ru/12946091.jpghttp://savepic.ru/12944043.jpg
i dream gunfire but i’m not sleeping
everything is burning
///

Он сбегает позже -- сбегает с вечеринки нежного городского мальчика, не способного на реальные приключения и реальный кайф, садится в машину и уезжает -- впервые за долгое время его отпускает, и уже не хочется так выбраться из собственной кожи -- Кавински сбегает, забрав с собой только одно.
О, ну все уже слышали эту историю -- как Джозеф берет все вещи, которые (любит?) и превращает их в оружие, и разрывает их на части--
или прижимает их собственным телом и притворяется, что они принадлежат ему.
Скорость была нереальная -- действительно нереальная, ни одна из созданных человеком Митсубиши не была бы способна на такое -- а вот та, что Кавински достал из сна -- пожалуйста. Дома и деревья проносились мимо, превращаясь в бесконечные выцветшие полосы, на которых невозможно было сосредоточиться -- где-то в конце этой дороги Кавински должен был ожидать конец, но он затормозил раньше -- резко, так, что они оба покачнулись, застряв посреди федеральной четырехполоски.
Ах, да. Рядом сидел Прокопенко.
Это желание -- желание забрать его, сделать его своим, создать это чудовище, которое (захочет? полюбит его?) будет делать все то, что Кавински только удумает -- вот оно, его живое воплощение, из плоти и крови, и прекраснее оригинала в тысячи раз, будто Проко был соткан из тысяч и тысяч солнечных нитей -- по крайней мере, поджигать коктейли Молотова в этот раз не хочется.
И Кавински не может оторвать взгляд.
О, и его тело-- весь этот голод, страх, нужда и ограничения -- Кавински знает, что где-то внутри есть есть то, что ему необходимо, и он думает, как долго ему нужно будет грызть его кожу, чтобы добраться до мякоти -- чтобы достичь его, понять его, поработить его?
Но нет. Дело не в этом.
Дело в том, что еще никогда Кавински не был настолько близок -- близок физически, в минуте от близости физической -- с другим мужчиной -- запах пота, тестостерона, грубый запах пены для бритья и более тонкий -- гадкого дорогущего парфюма. Еще никогда-- он отставляет бутылку, которую протягивает ему Проко -- нихуя, нихуя подобного, ему не нужно выпить -- губы покалывает так, будто он уже разлил водку на раны на них, но чувствуете, в чем прикол -- его губы в порядке. Кроме того момента, что они вот-вот коснутся губ Прокопенко -- в прошлый раз это закончилось так ебануто и плохо, но, блять, разве это не повод попробовать все изменить -- попробовать повернуть время вспять?
Кавински ненавидит сам концепт времени. Реальность -- это ссаный кошмар.
твое лицо слишком красиво, говорит кавински, расстегивая свои джинсы, особенно когда ты плачешь, говорит он, о, прокопенко, он смотрит в тебя, как в зеркало -- он смотрит в зеркало. кавински патологически проебан -- дрочит, опираясь о порванные обои в спальне мотеля, скручивает косячок, и тот распадается в его пальцах -- уловил метафору, проко? совсем как ты, совсем как ты.
твое тело слишком прекрасно, говорит кавински, особенно когда ты истекаешь кровью -- он говорит это слишком тихо. он говорит это в твой затылок, когда заставляет тебя, проко, уснуть это после очередной вечеринки. он говорит это так тихо, что звуки не срываются с губ.
(потом наступает тишина)
(может быть, это то место, где ему было суждено оказаться с самого начала)
(оставь меня, блять, в покое)
я хотел бы стать тобой, говорит кавински, потому что это единственное, что имеет смысл, и это единственное, что заслуживает настоящего конца -- и от этой мысли ему хочется?-- кавински -- это то, что предпочтет сгореть, а не -- он движется вперед, и больше некуда повернуть,
о, проко, ты
(кавински знает, что все то, что родилось в пламени, не боится огня)
(он знает тебя лучше, чем ты знаешь самого себя -- ты не знаешь себя вовсе)
(снова дрочит, на этот раз в туалете "mcdonalds", пока ты пьешь свою колу за стеной)
проебано все, кроме
проебано
все, кроме

-- Ты знаешь, Прокопенко, мы оба сбежали, и знаешь, куда это нас приведет? -- Кавински еле ворочает языком -- может быть, он реально перебрал, хотя, блять, вопрос в том, когда в последний раз его состояние можно было описать, как “не перебрал”? Его фразы, его слова не имеют смысла. и в то же время в них так много смысла, слишком много, как в той дорожке гематом на теле Прокопенко -- настоящего Прокопенко, долбоеба-Прокопенко -- какая продолжает мерещиться Кавински, стоит только закрыть глаза.
Он переваливается через рычаг передач -- ровнехонько так, чтобы тот давил на его печень, потому что, блять, он заслуживает того, чтобы ненавидеть этот мир еще больше? Возьми это тело, вдави его в сидение -- и увези его так далеко, как только возможно; возьми вас обоих, мертвых, незаконченных, не принадлежащих этой чертовой реальности за окном -- вдави в сидение и увези, о, Кавински, неужели ты не в курсе, как это действует?
Конечно же, он в курсе. И, конечно же, он берет только то, что ему нужно.
И этот поцелуй -- поцелуй с Прокопенко, который вот-вот произойдет -- он ему действительно необходим.
-- Мне нужно, чтобы ты мне поверил, -- говорит Кавински, усаживаясь практически на колени Проко, сжимая его челюсть -- так крепко, будто пытается оторвать подбородок. Смотрит в его глаза -- в них отражаются огни автострады и много, много, много бесконечной темноты -- о, так вот, что поглотит их обоих в конце. Его губы пересыхают, его глаза, напротив, увлажняются -- он не должен был чувствовать всего этого, и какая-то -- большая, конечно же -- часть Кавински хочет прекратить этот момент, переврать его, извратить до самой сущности -- хочет ударить Прокопенко, хочет смотреть, как его лицо превратится в кровавое месиво, с которым уже ничего нельзя будет поделать -- может быть, только достать себе нового Прокопенко, делов-то.
Но нет.
Кавински так хотел сбежать, спрятаться от реальности -- вполне бы удалось во сне, но вот они здесь.

И поэтому Кавински накрывает рот Проко своим.

Отредактировано Joseph Kavinsky (Сегодня 08:06:05)

+1

4

это мгновение превратится в ядерный взрыв в голове.
бездну разверзающуюся в космическом пространстве.
автоматную очередь прямиком в сердце.
ебанную лоботомию, отключающую в мозгах всё, кроме центра удовольсвий.
это мгновение утратит реальность, разобьёт все границы.
но ещё рано.
постой.
жди.

подонок, наркоман, уличная шпана.
наследник миллионного состояния, красавчик, ученик аглинби.
не очень сочетаемый микс, но проко всегда удавалось лавировать между двумя частями собственной жизни.

всё это напоминает кривые зеркала.
вы все их видели в цирках и на ярмарках в детстве (на той самой ярмарке, что теперь заброшена, а кавински устраивает там свои кайфовые вечеринки).
вы знаете кто вы до того, как посмотрите в одно из таких зеркал. вы уверены в себе, вы не ждете подвоха. представьте что вам, предположим, семь лет. уже совсем взрослая сформировавшаяся личность. 
и вот вы подходите к одному из зеркал. но вместо своего привычного лица на вас из-за стекла взирает жуткий монстр с огромной головой. и вы бежите к другому зеркалу, в надежде увидеть реальное изображение. и вот снова отражение врёт. на этот раз зеркальный человек такой тонкий, что вы с трудом замечаете его. страх поглощает рассудок.
ещё, ещё зеркала.
и вы бежите от одного чудовища к другому.
деформированные головы, руки, ноги, огромный рост, карликовость, отсутствие головы.
фрик шоу на выезде. и каждый из этих уродов вы. вы, вы, и только вы.
ещё долго зеркала будут вызывать у вас панику.
и даже справившись со страхом в вас будет жить мысль о том, что вы больше не знаете где реальность.

прокопенко не повезло быть таким зеркалом с самой юности. быть кем-то настолько двояким, что он сам порой не понимал, какая из его сторон настоящая.
а потом произошел тот случай в машине кавински. и зеркал стало больше.
пример один. прокопенко сидит за партой и послушно отвечает на уроке латыни.
пример два. прокопенко смеётся, когда отправляет коктейль молотова в чью-то машину.
пример три. прокопенко дрочит, представляя себе кавински.

сука.

проко сам не понял откуда это появилось в нём. какой нахуй кавински? почему он? какого вообще черта мужик?
прокопенко напуган. ещё никогда в его голове не было подобных мыслей, ещё никогда и никто так надолго не занимал все его мысли.
нет, конечно, тут ничего серьёзного. нет, нет, нет. просто проявления подростковой сексуальности, одна из стадий взросления. (и похуй, что самому проко уже стукнуло восемнадцать).
и похуй, что иногда он просыпается по ночам от собственного голоса заклинающего: “о да, кавински. ещё, кавински. я хочу трахать тебя, кавински, пока ты не взмолишься о посщаде”.
прокопенко ищет этому объяснения. но в итоге снова получается какая-то херня.

в итоге всегда получается херня.

эти мысли отступают только, когда кавински рядом. (зачем фантазии, когда оригинал так близко?)
ночная генриетта, слишком много водки, кажется, какие-то таблетки.
что ты принял, проко? чем ты обдолбался на этот раз?
но с какой-то замедленной реакцией приходит понимание, что сердце как безумное бьётся в груди совсем не из-за наркоты.
о нет, самый паршивый и вредный наркотик сидит рядом (и только не заставляйте прокопенко цитировать эту бабскую хуйню про героин, вампиров и что там ещё было).
проко не знает как ему реагировать на всё происходящее. он ещё не научился быть педиком, эта возможность вообще кажется ему достаточно абсурдной.
он точно не пидор. точно, точно.
только не далее как вчера проко надрачивал на гей-порно, представляя в главных ролях себя и кавински. только в таком почему-то стыдно признаваться даже себе самому.
другие не поймут, другие в лучшем случае засмеют. разве что идти с покаяниями к этому пидарасу линчу. вот уж он-то точно знает всё про ёблю с мужиками. не может не знать. но конечно прокопенко никуда не пойдёт.
лучше он будет сидеть в машине самого горячего парня генриетты, и будет надеяться что тот по счастливой случайности окажется хотя бы бисесксуалом.
в какой-то момент, прокопенко вполне серьёзно прикидывает, можно ли предложить кавински эксперимент, назвав это проявлением настоящей мужской дружбы.

а потом наступает это мгновение.
всё происходит как в замедленной съемке.
вот кавински говорит какую-то херню (проко слишком увлеченно следит за движением его губ, чтобы разобрать истинный смысл).
вот кавински оказывается слишком близко. фатально близко.
ещё какая-то фраза. охуенно бессмысленная фраза.
из руки проко падает бутылка водки, заливая всё вокруг.
если кто-то кинет спичку, то вся машина загорится.

уже горит.

губы в губы. поцелуй жадный, как первородный крик. запах водки, неразборчивое бормотание.
ещё, ещё.
этот момент никогда не должен прекратиться. этот момент должен закончится прямо сейчас.
миллиарды вселенных взрываются в голове у проко.
пуля попадает точно в цель и его мозги разлетаются по салону машины.
весь мир это сон. прокопенко больше никогда не хочет просыпаться.

от кавински пахнет алкоголем, сигаретами и потом.
от кавински пахнет им самим. дикий, животный запах.
поцелуи-укусы. проко чувствует кровь у себя на губах и не знает чья она. не важно.
бесконечное мгновение.
временная петля в которой есть только этот миг.

стоп.

прокопенко отталкивает от себя джозефа.
прокопенко держит друга за ворот футболки, цепляется за его спину.
всё ещё слишком близко.
всё ещё дикий взгляд.
глаза в глаза.
влажные губы, по которым стекает струйка крови.
надо послать его куда подальше, отшвырнуть, сказать, что ты не педик.
- какого чёрта.
вопрос, восклицание, ответ. фраза одними губами, никакого смысла.
потом он будет жалеть. потом они будут жалеть.
но сейчас проко вновь толкает кавински на себя.
сейчас проко ловит своими губами его губы.

нахер всё. нахер правила.
в итоге всегда можно сказать, что ты был пьян и обдолбан.

а сейчас только грёбанные дикие звери.
колючая щетина под языком, когда прокопенко, оттягивая за волосы голову кавински назад, впивается поцелуем в шею друга. (всё ещё друга, как смешно).
непривычное, безумное чувство.
сон, а не реальность.
а с другой стороны проко впервые за много-много времени чувствует себя живым.
охеренно живым. почти счастливым.

- ты ёбанный мудак, - шепчит-рычит прокопенко в шею болгарина.
“ёбанный мудак, я так невыносимо хочу тебя”. этого, конечно, не произносит вслух. это, конечно, слышится в его сбившемся дыхании. когда парень, оставляя влажные дорожки языком на шее, вновь возвращается к губам кавински.
впивается в них, кусает язык, тянет, заставляя парня отвечать ему.

гребанная мечта сбылась. не надо вопросов. не надо слов.
пошло всё нахер.

и да, окей. прокопенко готов признать, что он пидор.
кто угодно, лишь бы чувствовать губы кавински на своих губах.

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » It's not a case of love insane


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC