chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » dominate the game


dominate the game

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

[icon]https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/10/262be61a360238316eb57c755e809b9f.png[/icon][nick]Mihael Keehl[/nick][status]love me or hate me[/status][info]<div class="lzname"><b>Михаэль Кель, 21</b></a></div><div class="lzfan">Death Note</div><div class="lzinf"><b>настоящее//</b><br>» Япония<br> » преемник L, мафиози, сталкер и похититель со стажем<br>» имеет свою справедливость и не только её</div>[/info][sign]
https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/10/d9c05154fb9d2d36702f430020f9c3d7.png[/sign]

DOMINATE THE GAME

https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/10/3e6595357b904117d6926b2abe789bc0.png
◄ Push up to my body, sink your teeth into my Flesh
Get undressed, taste the flesh
Bite into me harder, sink your teeth into my Flesh
Pass the test, taste the flesh
Hold me up against the wall
Give it till I beg, give me some more
Make me bleed, I like it raw ►

участники:Matt & Mello

время и место:Япония, 2013

СЮЖЕТ
Мэлло всегда любил играть с огнём. Мэтт любил шутить на эту тему.
Однажды, когда они были ещё совсем детьми, он пытался отвадить товарища от едва зародившейся скверной привычки зобать.
Всё закончилось шрамом от сигареты на его теле, дикими воплями боли, слезами и долгим первым поцелуем.
Прошло много лет, а Мэлло не изменился.
Всё так же любил играть с огнём.
Всё так же не умел делать это правильно.
Но это ничего.
Мэтт снова был рядом.
Вот только в этот раз простым поцелуем его было не исцелить.
Но он обязательно попытается.

Отредактировано Yuri Plisetsky (2017-10-28 06:02:29)

+2

2

— это не преступление, это не харакири
это уроки выкройки, для достижения цели
для твоего удовольствия
рот не имеет звуков, рот не имеет вопросов
я полотно из ушибов, кружево из затрещин
холст для черных засосов
перед тобой на коленях
вечно шестнадцатилетний, с нашей последней встречи
не повзрослевший ни на день

Если говорить откровенно, Мэтту здесь никогда не нравилось; ни в первый день, когда он переступил порог этого дома, ни спустя год, когда он стал одним из лучших, ни три дня назад, когда он вновь, кажется, в сотый раз сбежал, ночевал на чердаке, под крышей, слушая осенний дождь. Ни вчера, когда он впервые прикурил сигарету — дым заполнял лёгкие, горло жгло, кашель душил до слёз, а он сам смеялся, хохотал так громко, хватая воздух ртом; затягивался специально настолько, чтобы голова кругом шла, курил одну за второй, пока не начинало подташнивать.
Не нравится ему здесь и сегодня — поздний вечер, вступивший в свои владения, приносит прохладу и дарит чувство свободы; завтра не будет никаких занятий, выходной, день, который можно посвятить себе и тому, чему отдано его сердце — видео-играм. Можно не ложиться спать до рассвета, оставаться здесь, пялиться на небо, разглядывая созвездия. Можно шутить дурацкие шутки, глядя, как бесится Мэлло, и не позволять ему срываться, мешаться, лезть под руку, не давая уйти спать, хватать за рукав, притягивая к себе, хохотать от того, как смешно тот краснеет, хитро щурится, когда он начинает ругаться, подобно сапожнику.
Рассуждать о том, как всё будет иначе, когда они отсюда уйдут, и, разумеется, даже мысли не допускать о том, что они могут сделать это порознь.
Мэтту никогда не нравилось в этом доме.
Но ему нравился он. Потому, наверное, Мэтт и решил здесь остаться надолго.

Мэтт сидит на земле, вытянув ноги — Мэлло рядом, такой недовольный, но всё ещё рядом.
Мэтт молчит, потому что все шутки уже, кажется, будто бы сказаны, и не остаётся совсем ничего, кроме тишины и их двоих здесь и сейчас, вместе — вдвоём против всего этого чёртова мира.
Мэтт лениво вытягивает смятую пачку «мальборо», чиркает зажигалкой, затягиваясь, курит быстро и жадно. Мэлло тонет в облаке дыма, слова его остаются там же.
Мэтт не знает, что сегодняшний день станет одним из тех дней, которые он запомнит навечно, пронесёт с собой, кажется, до самой смерти — уже никогда не забудет. День, когда всё началось.
День, когда у него появился свой смысл.

О смерти L он, конечно, узнаёт почти сразу — это не афишируется, но чтобы о чём-то услышать предание гласности иногда и не нужно, достаточно только лишь знать, кого слушать.
В этот день Мэлло сам не свой, как и все остальные, впрочем.
Мэтт сидит, подперев ладонью голову, наблюдает за бушующим ураганом, молчит и курит. Одну за другой, третью — и дальше, пока лёгким не становится больно.
Мэлло выбивает сигарету у него из рук, топчет её, кричит во всю глотку, как тогда, давно, — будто совсем недавно, — но сейчас это отдаёт только лишь разочарованием.
И у Мэтта не хватает сил на то, чтобы с ним спорить. Всё, что он сейчас может — протянуть руку, сжав Мэлло за тонкое запястье, останавливая. А потом целовать, слушая, как тот ядовито плюётся словами о табачном привкусе, о том, как ему мерзко — слушая эти гадости, пытаясь скрасить отчаяние, успокоить боль.
Пытаясь помочь справиться с тем, что случилось.
Ничего не выходит — это Мэтт понимает почти сразу.
Верить, что это кого-то спасёт было, конечно же, глупо.
Но что он мог сделать?

Он сбегает глубокой ночью, прощается только с Ниа — тот кивает, будто бы он и не здесь вовсе, сомнамбулой движется по коридору.
Мэтт не может остаться — все знают об этом, все всё понимают; тактично улыбаются, поджимают губы, когда его видят.
Он молчит и руки его дрожат, пачки сигарет исчезают с космической скоростью, стоит им лишь появиться.
Это против правил, нельзя так, он сам себе портит всё, чего мог бы добиться — он об этом, конечно, догадывается, да только не может иначе.
Ненавидит его за то, что он вообще на такое решился.
За то, что посмел его здесь оставить.

Ненависть разрастается.
Ненавистью заполнены долгие четыре года.
Ненависть — единственное, что его окружает.

И всё, что есть у него — время, видео-игры и сигареты.

восемь лет я пытаюсь понять тебя, восемь лет я пытаюсь простить тебя
распороть, все что ты перешил во мне
чтобы видеть в тебе мишень:
тощий мальчик с изящной шеей, что за каждое «либе дихь»
получает ногой под дых
и его никто не жалеет

Мэтт бьёт сильно и грубо, с размаха, зажав губами сигарету — пепел падает на чёрную кожу, которой обтянуто тело Мэлло, сигарета, дотлев, гаснет, но на это всем, кажется, похуй; кровь на сбитых костяшках мешается с грязью, расквашенная губа Мэлло на глазах становится больше, разбитый, может быть, даже сломанный нос Мэтта саднит, но на это плевать едва ли меньше, чем на чёртову сигарету.
Мэтт хватает блондина за воротник, пригвоздив к стене, и заносит кулак в ударе.
А потом опускает руку.
Сплюнув бычок, снимает гогглы, смотрит на Мэлло пристально-долго.
— Как ты мог? — разочарованно шепчет он, не позволяя тому и пошевелиться, — Как ты мог, твою мать, как ты мог меня бросить?
Мэтт впивается в губы Мэлло долгим болезненным поцелуем, чувствуя привкус крови.
Всё становится незначительным, всё становится бессмысленным и не важным.
Он наконец нашёл этого идиота.
И теперь ему никуда от него не деться, во что бы он не ввязался.

Пламя вьётся до неба — яркое, умопомрачительно-безупречное. Обнимает собой руины здания, которое только что взлетело на воздух.
Мэтт догадывается обо всем сразу — будь проклят Кира и грёбаная «Тетрадь Смерти».
И будь проклят Мэлло, рискнувший на это.

— Надеюсь, ты жив, ублюдок, — Мэтту ни капли не страшно и, кажется, даже совсем не больно, когда он, пытаясь проникнуть внутрь, туда, где этот самоубийца, обжигает правую руку; радуется только, что он левша.
А ожог — ерунда какая.

Он находит его почти сразу, что-то кричит, пытаясь достать его из-под обломков: выглядит Мэлло хреново, так, точно душу богу отдать готов прямо сейчас.
— Ты не посмеешь, — шипит Мэтт, наконец разобравшись со всем, чем его придавило, — Я не для того так долго тебя искал, чтобы ты позволил себе вот так просто сдохнуть, слышишь?

Мэтт вытаскивает его наружу, опуская на землю, сам падает рядом. И закрывает глаза спокойно, без сил, когда понимает, что Мэлло всё-таки слабо, но дышит.

Стены в этой коробке бетонные, с облупившейся краской, диван продавлен, простыни посерели от старости и от частоты использования.
Мэтт укладывает Мэлло, закончив — он, конечно, не глава мафиозного клана, но связи у него свои всё же имеются и для того, чтобы обработать ожоги, обезопасив этого идиота настолько, насколько это возможно сделать, не обращаясь в больницы, их вполне хватает.
Он не приходит в себя.
Ни через час, ни через два, ни через двадцать четыре.
Мэтт почти совсем не спит — рубится в PSP, заливая в себя кофе. И курит.
И бесконечно курит.

Мэтт меняет ему повязки. Говорит с ним — по большей мере, конечно, слова звучат как проклятия и обещания достать его с того света, если тот всё же рискнёт помереть прямо сейчас.
Мэтт отчаянно верит.
Мэтт отчаянно верит в него, зная, что Мэлло не сдаётся так просто.
И потому он продолжает всё это снова, и снова, и снова.

Третья пачка за день пустеет; Мэтт старается, держится и не засыпает уже которые сутки, но в какой-то момент организм прекращает ему поддаваться.
Он и сам не замечает, когда теряет сознание, проваливаясь в сон — сидит на полу, прислонившись спиной к дивану, на котором лежит Мэлло.

Мэтту снится детство: «Дом Вамми», весна и беспечность.
И тот день, когда всё это началось.
День, когда у него появился свой смысл.

чтобы видеть в тебе ребенка, недолюбленного родителями
недопонятого ровесниками
выражающий ласку в насилии
я живу,
чтобы вечно любить тебя

[nick]Mail Jeevas[/nick][status]here we go again[/status][icon]http://sg.uploads.ru/OXwZb.jpg[/icon][sign]http://s0.uploads.ru/Jtsrq.gif
dream brother, my killer, my lover
[/sign][info]<div class="lzname"><a href="ссылка на анкету"><b>Мэйл Дживас, 20</b></a></div><div class="lzfan">Death Note</div><div class="lzinf"><b>настоящее//</b><br>» Япония;<br> » гениальный хакер, детектив-мизантроп, геймер, преданный помощник эгоистичного ублюдка;<br>» энтропия.</div>[/info]

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-10-28 16:41:31)

+2

3

Мэлло помнит, как подрагивал от мурашек, когда их губы соприкоснулись впервые.
Он тогда кричал отчаянно, твердя о раке лёгких, мерзком запахе, обещая, что «такую пепельницу ни одна девчонка не поцелует».
Мэтт с ним не стал церемониться. Лишь улыбался привычно, решив, очевидно, в очередной раз заебать в край своими шутками.
Поцелуй вышел недолгим — Мэлло отпрянул резко, как только осознал, что произошло. Весь раскрасневшийся, едва не закричав, сорвался с места и бежал прочь, словно испугавшись смертельно. Так и было.

Мэлло было искренне плевать на подколы других ребят — сравнивали его с девчонкой, ну и хрен с ними. Шутки Мэтта же всегда носили другой характер. Мэлло не может не признать — они были ему по душе. Он, конечно, краснел постоянно, словно злился до чёртиков, но продолжал раз за разом провоцировать.

Мэтт всегда был рядом с ним. Единственный настоящий друг. Единственный, способный вынести взрывной характер Келя.
Мэлло влюбился в этого полосатого фрика едва ли не с первых дней его пребывания в «Вамми». Именно тогда он и понял — ему пиздец.
Говорят, первая любовь не проходит.
Звучало смешно, пафосно и нелепо. Он не верил в любовь. Никто из них, мальчишек-сирот, не верил в любовь.
А потом на Дом обрушилось две трагедии — умер Эл, умер Ватари.
И тогда Мэлло понял, что в любовь он всё-таки верил.

Было больно до невозможного, было страшно до чертиков.
Ощутив всю горечь утраты, он понял для себя, что совершенно по-детски эгоистично не хочет пережить подобное вновь.
Терять любимых людей было невыносимо.

Животный иррациональный страх рецидива сковал его по рукам и ногам, сжирая заживо и заставляя сдерживать рвущийся наружу крик.
Он бы не пережил, потеряй он Мэтта.
Сдох бы следом за ним, и никак иначе.

Ведомый своими страхами, Мэлло поступил трусливо и подло — сбежал ещё до рассвета, не взяв с собой практически ничего.
Пусть лучше Мэтт проживёт нормальную жизнь вдали от него, так он решил. А он, потенциальный наследник великого L, продолжит то чёртово дело, погубившее его предшественника.
Мэтт не должен в это ввязываться. Мэтт не должен умирать. Мэтта ждёт долгая счастливая жизнь, а это значит, что Мэлло в ней не будет места.

• • •

Смерть идёт за ним по пятам. Крадучись, прячась за углами, за лицами прохожих. В каждой строчке, в каждом жесте. Смерть наблюдает за ним своими алыми глазами.

Мэлло не боится смерти.
Всё, что могло вызвать у него страхи, он уже отпустил.

Мэлло восемнадцать и он куда красивее всех женщин, которых когда-либо видел.
Он их совсем не жалует.
Их взгляды кажутся алчными, краска на лице подчёркивает их неидеальность, волосы всегда видятся сальными, руки — скользкими и похожими на иссушенные ветки.
Искусственные с ног до головы, они не вызывают ничего, кроме отвращения.

Мэлло никогда не задумывался о своём гендере. Не забивал себе голову лишним.
Нравился одинаково и мужчинам, и женщинам. Впрочем, мужчинам всё-таки больше.
Чего стоит только один Род Росс. Огромный мужик, таких принято величать массивной мебелью. При виде Мэлло превращался в самое сопливое на свете создание.
Весь мир был похож на цирк уродов. Иных слов не подобрать. Впрочем, Росс был для Мэлло отличным источником неиссякаемого дохода, необходимого для осуществления хитрого плана по поимке Киры.
Всё было спланировано идеально. Практически каждый день расписан по мелочам.

Кира был в Японии.
В Японию отправился и Кель вместе со всеми корешами Росса.
На ебанутые комментарии в духе «увязался за этой блондинкой» Мэлло не реагировал. План был превыше всего.
Росс, кажется, раздражался.

Так или иначе, откровенных грязностей в свой адрес он практически не слышал.
А если и слышал однажды, источник высказываний был надёжно заткнут навечно.
В конце концов, до присоединения Келя к группе Росса, дела их шли так себе.
Извращённое сознание профессионального гения вытаскивало их из таких жопеней, что и сказать было страшно, что было бы, не будь с ними Михаэля.

Мэлло многое был вынужден делать.
Ему приходилось убивать.
Он был готов на всё, лишь бы найти и засадить Киру первым.

А потом с ним снова случился Мэтт.
Одним дождливым тёплым вечером.
Случился бешеным взглядом за стёклами гогглов.
Случился учащённым дыханием почти губы в губы.
Случился выросшим, но не переросшим его взрослым мальчишкой, неспособным сдержать порывы страсти — градом обрушившимся несдержанными ударами.

— Мэтт! — Кель кричит во всё горло, но тот его словно не слышат. — Приди в себя!

Очередной удар заставляет зарычать сквозь зубы. Рёбра нещадно ноют, внутренние органы, кажется, скручивает жгутом, но он находит в себе силы двинуть по лицу в ответ, пытаясь успокоить истерику.

— Кончай меня пиздить, чёртов ублюдок.

Он не успевает сказать ни слова - разгорячённая рука бывшего товарища врезается ему в рот, вынуждая поцеловаться затылком с кирпичной стеной.
Во рту появляется железный привкус. Хочется согнуться пополам, но он лишь смотрит в глаза, больше не скрытые за гогглами. Видит разочарованный взгляд, от которого хочется выть. Видит, и понимает, что всё. Финиш. Он пропал.

Мэтт не даёт и словом обмолвиться. Слишком агрессивный, переполненный эмоциями.
Его поцелуй обжигает. Он по-прежнему прижимает к стене в крепкой хватке, словно Мэлло собирается куда-то съебать снова. Не собирается. Просто не смеет.

Мэлло привычно подрагивает от их близости, не забытой ни в коем разе.
Его тело отзывается на каждое прикосновение, он сам льнёт к Мэтту, вливаясь в него, словно желая срастись воедино.

Обвивает руками шею бывшего товарища, утыкается лбом в лоб и шепчет едва слышно:

— Я так скучал по тебе.

Признание звучит хрипло, голос Мэлло — надломленно. А глаза сверкают от неприкрытого счастья. Он сломался. Одного появления этого придурка хватило, чтобы разбить одним ударом приросшую к его лицу маску. Никаких больше криков и уходов. Он просто не сможет. Не сможет же?

Тёплые губы на губах, поцелуй с привкусом крови их обоих, крепкие тела, прижатые друг другу. В висках по-прежнему стучит адреналин, скопившееся за годы напряжение заставляет сгорать на месте от их неприкрытой близости.

Мэлло бесстыдно разводит языком губы Мэтта, крепко прижимая его к себе. Шепчет что-то до одури сентиментальное, совсем потеряв голову. Такой он только сейчас, и в такие моменты Мэтт всегда затихает — знает, оно не продлится долго.

Михаэль жмурит глаза, воскрешая в памяти их последний раз — совсем ещё мальчишки, подростки, не умеющие толком заниматься любовью.
Кель, который так любил член Дживаса, однажды отсосал ему прямо во время занятий.
Ржал потом дико с непривычно-красного как рак любовника.

А на следующий день покинул «Дом Вамми» навсегда.

Мэлло был тем ещё идиотом, и сейчас жалел об ошибках юности.
Но одно оставалось неизменным — ему по-прежнему хотелось Дживаса до дрожи в коленях, на которые хотелось опуститься, вспомнить излюбленное занятие. Спустить джинсы до щиколоток вместе с бельём, смотреть неотрывно в неприкрытые глаза, отсосать ему так, чтобы упал с ним рядом, забыв обо всём на свете  — об обидах, о годах разлуки, о том, что Мэлло посмел его оставить.

— Я готов отсасывать прощение вечность,  — Мэлло усмехается хрипло, целует пьяно, не позволяет от себя отстраниться, лишь дышит в губы хаотично, когда кислорода перестаёт хватать.  — Спасибо, что нашёл меня.

• • •

Мэлло не приходит в себя уже несколько дней.
Всё, что он видит, всё, что чувствует — тепло руки своего любимого человека.
Ему чертовски хочется вернуться, послать всё к хуям и прожить их грёбанную счастливую жизнь вдвоём.
Мэлло не может.
Его ресницы подрагивают всё чаще, а боль начинает ощущаться острее. Осталось совсем немного. Совсем скоро они встретятся, чтобы никогда не расставаться.

Отредактировано Mihael Keehl (2017-11-12 21:55:50)

+1

4

я искал тебя, заглядывал во все магазины —
прилавки хранили твой запах теплого смеха и сухого вина.
подозревал в твоей краже всех, включая кассира:
они ведь тоже могли смотреть в твои стеклянно-пустые глаза.

Мэтт просыпается, солнце слепит глаза, рядом — какой-то парень.
— Чёрт возьми, что вчера... — голова трещит нещадно, Мэтту кажется, что он умирает. Сколько вообще он выпил? — Ты ещё кто такой? — Мэтт разочарованно хмурится, пиная в бок спящего рядом, а потом смеётся, как полоумный, когда наконец ему удаётся его разглядеть.
Как же он, мать его, бесконечно похож на Мэлло.
Суррогат — попытка забыться, попытка не думать. Начать новую жизнь там, где его никто никогда не узнает, никто никогда не достанет.
Мэтт действительно пробует — в целом, всё даже идёт неплохо. Только оставить мысли об этом придурке, кажется, выше его сил.
И это всё портит.
Всё портит это дерьмовое, никому не нужное чувство.
— Ну, пока. Может, когда-нибудь встретимся, — он жмёт плечами, надевая гогглы, машет парнишке, едва проснувшемуся, ничего, разумеется, не понимающему. Так, во всяком случае, считает Мэтт, когда прикрывает дверь за собой.
Ему лучше не знать ничего. Ничего не помнить.
Не догадываться, что ночью, кончая в мальчишку, он назвал того пару раз не его, чужим именем.
Парню, в сущности, всё равно — он был пьян, ему было хорошо с этим чудиком. Он вздыхает, и, устроившись поудобней, засыпает, тут же о нём забывая навечно, знает ведь — они никогда не увидятся.
Мэтт заводит свою любимую «девочку», нервно подкуривает.
— С днём рождения, блять, ублюдок, — он устало прикрывает глаза, откидываясь на сиденье.
Забыться не получается.

Мэтт колесит по стране в поисках хоть чего-нибудь.
Хоть чего-нибудь, что заставит его почувствовать себя вновь живым, чего-то действительно стоящего. Всё, что находит Мэтт — знаки, намёки, напоминания. Если бы между ними была натянута красная нить как в тех детективных сериалах, что они смотрели в приюте по телеку, центр всех этих переплетений наверняка сходился бы в проклятом, таком ненавистном имени.
Имени, которое он отчаянно хочет выбросить из головы и мыслей, упрямо пытается сделать это всеми доступными способами.
Мэтт не хочет его любить.
Не может больше чувствовать, как это больно и как разрушительно.

Он ни разу не говорил об этом вслух, даже не думал пытаться — всё это казалось таким очевидным, правильным, единственным верным.
Они просто были вместе, всегда рядом — целое, однажды потерянное; сейчас — навек обретённое.
Мэтт был уверен, что так будет всегда, не мог и подумать, что однажды что-то изменится.
Потому, вероятно, сейчас ему больно настолько, что он с этим не справляется.
Совсем не справляется.

Нервы его почти на исходе, он будто уже отчаялся. Он ищет Мэлло уже слишком долго, так долго, что почти уже разуверился в его существовании.
— Знаете, — дымит он чем-то, пахнущим приторно-сладким, щекочущим нос, успокаивающим и дурманящим; с ним ещё несколько парней его возраста, встретившихся ему случайно на улицах этого всеми забытого города, попавшегося по пути к его большой цели, к его наваждению и сумасшествию — говорят, его видели где-то в Нью-Йорке, и это значит, что Мэтт будет там, — Я тут услышал, что существует такая дрянь — что-то типа вымышленного друга, но очень качественно выдуманного. Вы же это, дети цветов, вам это дерьмо должно быть знакомо. Вы во все это верите?

я, обезумев, бросаюсь за каждым прохожим, чьи волосы цвета ржи,
а тонкие запястья лишь слегка на твои похожи.
через пару дней из трещин в потолке составляю твои черты.
я искал тебя в каждой чертовой очереди магазинов.
где ты
?

Мэтт почти потерял надежду, когда Мэлло таки объявляется.
Мэтту требуется немного времени, чтобы прийти в себя — обещает себе же, что будет паинькой; знает ведь, что может совсем обезуметь, но очень-очень старается. Было бы очень неловко, убей он этого идиота случайно самостоятельно после того, сколько времени он потратил на его поиски.

Но всё же срывается.
Потому что видит издалека, узнаёт его сразу — сердце точно удар пропускает, а потом вообще останавливается.
Потому что дверь из машины ему открывает какой-то мудила.
Потому что выглядит он как принцесса чёртова. Или какая-нибудь дорогая шлюха. Какая, в сущности, разница.
Потому что мужик, что с ним рядом, глядит на него так заискивающе, раздевает взглядом.
И всё становится болезненно-очевидно.
Круг наконец замыкается.

Мэтт следит за ним ещё несколько дней, картина всегда повторяется. Мэтту больно и грязно, точно руки по локоть запачканы в чём-то противном, в чём-то, до ужаса отвратительном. Мэтт никогда не был брезглив, но от одной лишь мысли о том, как этот ублюдок трахается с тем мужиком, его выворачивает.
Мэтт почти готов бросить эту затею, но всё так удачно складывается — момент, когда Мэлло остаётся один, подворачивается настолько удобный, что Мэтт просто не может себе отказать в удовольствии.

Удары выходят резкими.
Мэтт никогда не умел контролировать свою силу, всегда опасался, что причинит ему боль, но сейчас он об этом не думает.
— Я так долго искал тебя, чтоб узнать, что ты стал чьей-то блядью? Прекрасное зрелище! — шипит он в губы, когда Мэлло наивно пытается привести его в чувства. Боли в сломанном носу он даже не чувствует — всё сейчас сосредоточено в ярости.

И всё ломается.
Всё ломается, когда он ощущает его прикосновения. Когда грубые поцелуи становятся глубже, размеренней, а дыхание этого идиота учащается.
Когда Мэтт вновь чувствует себя тем пятнадцатилетним влюблённым мальчишкой и просто не может такому противиться.
— Я ненавижу тебя, Мэлло, если бы ты знал, как сильно я тебя ненавижу.

Мэлло слишком чувствительный — Мэтт это знает, Мэтт это помнит. Потому не собирается останавливаться.
Он и сам почти сходит с ума от внезапной близости, но это второстепенное; он всегда в этом плане неплохо умел себя контролировать.
Этому научил его Мэлло, умело провоцирующий, бесстыдный до неприличия.
Этому научил его Мэлло. И его любовь к концертам подобного рода на публике.

— И даже этой вечности будет мало, — жёстко смеётся он. Голос его срывается.
Он хватает Мэлло за руку, тащит за собой за угол: поздний вечер и тёплый дождь, безлюдные улицы, они оба разгорячены, оба возбуждены до неприличия.
И достаточно безумны, чтобы не придавать значения тому, что могут быть кем-то здесь обнаружены.
— Но ты можешь начать прямо здесь, вдруг у тебя получится, — Мэтт ещё раз целует его, а затем отстраняется, кивая, скрещивает руки на груди в ожидании, смотрит на Мэлло с вызовом.

• • •

Мэтт приходит в себя; корит себя в том, что посмел отключиться. Почти подскакивает, оборачивается резко, а потом, обмякнув, глубоко вздыхает — ничего по-прежнему не меняется.
— Ты придурок, — флегматично начинает Мэтт, — Какого хрена, эй, Мэлло? Тебе так нравится оставлять меня одного, сбегая из-под самого носа? Серьёзно? Действительно нравится? — Мэтт сидит на полу у дивана, уткнувшись в него подбородком, сверлит глазами Мэлло, — Я ненавижу тебя за это, никогда тебя не прощу, долбоеб, если ты не вернёшься. Я... Я так люблю тебя, — кривится он, выплёвывая слова, которые давно уже должны были быть озвучены, но он будто бы радуется, что Мэлло сейчас без сознания. Что Мэлло сейчас не слушает.
Мэтт, лениво потягиваясь, поднимается, чтобы сходить за бинтами, повязки сменить.
И замирает как вкопанный.
— Эй, Мэлло? Эй, блять, Мэлло, ты меня слышишь? Ублюдок чёртов, только попробуй снова свалить, я лично убью тебя, я тебе гарантирую!

У Мэлло дрожат ресницы и это значит, что он... Просыпается?

+1

5

Say that you want me every day
that you want me every way
that you need me
got me trippin'
super psycho love

Мэлло помнит всё — нежные прикосновения, тёплые руки Дживаса на его теле; скользящие, изучающие и до безумия бережные движения. Ему хотелось всего и сразу, но Мэтт любил его до одурения, и относился как к самой драгоценной на свете хуйне. Был бы хоть немного пожёстче — Кель от него бы не съебался. Просто не смог бы.

• • •

Они на одной из баз крупного бразильского синдиката. Сдохли все до единого, да не все.
Эти долбоёбы оставляют в живых бабу — обнаружив её, Мэлло орёт так, что у всех перепонки лопаются.

— Какого хера, вашу ж мать?! — он поливает всех отборными высказываниями, плюётся в сторону, выхватывая ствол у Эдди, типичного громилы-вышибалы, бездумно глядящего куда-то в белобрысую макушку Михаэля. — Что неясного в приказе «убить всех»?

Подходит к ней вплотную. Жмурится, словно от отвращения. Выглядит баба отвратительно, точно обдолбалась чем, оно и неудивительно.

Он отворачивается, стреляя ей в голову трижды. Мерзкое кровавое месиво остаётся на стене и полу, Мэлло зажимает рот ладонью, но сразу же берёт себя в руки и гневно оборачивается на коллег.

— Баб вам не хватает, ебланы?

— Бабам не понять.

Умник по кличе «Чокнутый Сэдди» падает рядом с мёртвой блядью. Мэлло с остервенением палит ему в плечо, подходит вплотную, пинком в лицо заставляя завалиться на спину и завалить хлебало — его жалкие пронзительные крики вызывают у него ещё большее отвращение.

— Убью падлу.

Мэлло стреляет ещё четырежды. Простреливает коленные чашечки. Палит этой мразоте между ног, отстреливая то, что звалось хуём. Ему сносит башню и последним выстрелом он сносит башню Сэдди.

Стрельба затихает и повисает напряжённое молчание.

Нарушать его никто не решается — лезть под руку Мэлло сейчас сродни самоубийству. Это знают все, и усомниться разве что на голову больной способен.
Вроде Сэдди. Который больше не посмеет раскрыть рот в его сторону. Чёртов Сэдди уже ничего в своей жизни сделать не посмеет, и оттого на душе невероятным образом теплеет.

— Гори в Аду, сука, — растягивает губы в нездоровой улыбке и вновь смотрит на парней как ни в чём не бывало. — Что ты там говоришь, Макс?

Макс нервно сглатывает. Но всё же решается дать ответ. Знает ведь, молчать — тоже себе дороже.

— Эй, Кель, за тобой уже который день следит какой-то парнишка в огромных гогглах, весь в полоску.

Кель охуевше распахивает глаза, узнав о том, что он смог найти. Кусает губы до крови, сдерживаясь, чтобы не сорваться и не двинуть следом на поиски. Хочется обнимать этого придурка, пока у обоих рёбра не сломаются от давления. Хочется целовать этого придурка, пока кислорода хватать не перестанет.

Мэлло закрывается у себя на всю ночь. Дрочит неистово раза три подряд, пока не остаётся пуст. Разгорячённый, раскрасневшийся, обезумевший от накрывших с головой чувств, он сидит на полу ванной до утра, смыкая веки лишь с рассветом.

Всё встало на свои места. Мэтт нашёл его. Совсем скоро они снова будут вместе. И никогда больше не расстанутся.

Дживас следит за ним неумело. Каждый вечер самая скользкая из шестёрок Росса докладывает Мэлло в подробностях о его личном сталкере.

Кель платит этой продажной крысе достаточно, чтобы тот держал язык за зубами.

Ждать остаётся недолго. Мэлло прекрасно знает об этом. Отправляется поздним вечером на очередное задание. Справляются они быстро, он отправляет ребят обратно в штаб и остаётся совершенно один. Знает — Мэтт неподалёку, следит за ним.
Мэлло усмехается, вскрывая фольгу новой плитки, кончает с доброй частью плитки в мгновение ока, смотрит в поразительно звёздное небо над собой, мокнет нещадно.
Он тихо посмеивается и начинает отсчёт.

— Раз, два, три.

Дверь машины неподалёку громко хлопает. Кель прикрывает глаза от удовольствия, воздевая руки вверх; прикрытый кожаной жилеткой торс обнажается — кожей чувствуется приятная прохлада, можно было так простоять вечность, но звуки резких шагов вырывают из оцепенения.
Он открывает глаза лишь после первого удара. Мэтт пиздит его так, словно завтра не наступит. Словно Мэлло должен сдохнуть здесь и сейчас. От руки своего возлюбленного.
Мэлло решает —  пусть так и будет. А потом открывает глаза и кричит, прорываясь сквозь дождь и ярость Мэтта.

— Тише, — как сумасшедший повторяет он, целует Дживаса. — Тише, ты уже нашёл меня.

Его хватают грубо за руку, оттаскивая дальше от глаз случайных прохожих. Он не возражает, тащится за разгорячённым товарищем следом, целует его бесконечно долго, отстраняясь с шальным блеском в глазах и хитрой ухмылкой.

— Хочешь, чтобы я отсосал тебе в подворотне? — тихий хриплый смех прокатывается по горлу, Мэлло вскидывает взгляд и хищно закусывает губу. —  Я уже сказал, что готов делать это вечность.

Он делает шаг навстречу, прижимается к Мэтту ощутимо — стояк, стянутый кожей брюк твёрдый, и его невозможно не почувствовать.

— Каждое грёбанное утро, когда будем просыпаться вдвоём, — звучит обещание, и Мэлло прихватывает нижнюю губу Дживаса, обводя её языком и снова целуя. — А сейчас пойдём.

Отстраняется с тихим смешком, забывая устроить истерику, пройдясь по всем оскорблениям, обрушившимся на него этим вечером.

— Я снял нам комнату в клоповнике за углом, — усмехается он, отходя на пару шагов, а потом рывком притягивая своего фрика ближе, глядя ему в глаза с вызовом. — Выебешь меня как следует, и забудешь обо всей этой хуйне.

Его смех звучит как очередная провокация. Мэлло крутит на пальце поржавевшие ключи, смотрит по-прежнему с вызовом. Он прекрасно знает — хера с два Мэтт теперь его покинет. И он, конечно же, если и будет блядью, то обязательно персональной, если подобное — фетиш его полосатого мудилы.

• • •

Мэлло приходит в себя молниеносно, словно откидываясь после очередного прихода.

— Блять! — вопль звучит пронзительно, тонкие стены спичечной коробки дрожат, а резко вскочивший Мэлло вновь впечатывается в блядский диван, ставший его пристанищем. —  Мэтт, бля, я сейчас сдохну, сделай что-нибудь!

Обильная степень поражения кожи после ожога ощущается так, словно он горит заживо. Морщится, мелко дрожит, пытаясь обнять себя руками, но тут же срываясь снова на крик — плечо тоже было подпалено, боль просто адская.

— Мэтт, пожалуйста! — сорванный от воплей голос звучит хрипло, Кель бесконечно ёрзает, глядя бешеным взглядом на своего партнёра. —  Въеби мне что-нибудь жёсткое, иначе я правда сдохну.

Отредактировано Mihael Keehl (2017-11-19 13:00:59)

0

6

никогда воздух не был таким опьяняюще-прозрачным
а небо настолько ясным и чистым
чище любого ребенка, чище самых светлых помыслов,
чище любого прихода
таким как ты
настолько, что я даже не замечаю, как лежу здесь, тряпичная кукла, на краю обочины, весь в грязи
раскинув руки в стороны
и улыбаюсь без губ
своими зелено-красными припухшими глазами

— Я не справляюсь, — говорит он, когда Ниа глядит сквозь него своими бесцветными глазами, зачарованно накручивая прядь волос на указательный палец; он не изменился ни капли, разве что дела его стали теперь настоящими, реальными, а его игрушки — живыми [пока ещё]. Ниа — истинный наследник L, сейчас он будто смотрит на него так же, как когда-то глядел великий детектив; небрежно, почти безучастно, но абсолютно точно насквозь, едва ли не мысли считывая. Ниа сидит на полу в самом центре железной дороги, не двигается с места, не моргает. Мэтт понимает, что Ниа ждёт объяснения: аргументов, звучащих хоть сколько-нибудь рационально, доводов в пользу того, почему Мэтт отказывается с ним работать, каких-либо причин, достойных этого самого отказа. Но Мэтт не может озвучить ничего, кроме того, что уже сказано, — Прости, я не смогу на тебя работать, я не справляюсь.
Мэтт почти уверен, что Ниа понимает всё без слов — Ниа знал изначально, что Мэтт ему откажет.
Все знали.
Мэтт всегда принадлежал исключительно Мэлло, и работать он готов был лишь с ним одним.
И никак иначе.
— Ясно, — говорит Ниа; даже не шевелится, лишь моргает медленно, — Жаль.
— Мне тоже.

Мэтт улыбается ему почти дружески. И тут же отводит взгляд в сторону, чтобы Ниа не догадался, что он лжёт. На самом деле, Мэтту всегда было плевать и на него, и на эту их чёртову грандиозную миссию — этот фарс с наследниками и выбором, соревновательные элементы, бесконечное стремление быть лучшими. Всё это принадлежало Мэлло — не ему. Всё это всегда оставалось для него чужим.
Все они оставались чужими.
Все, кроме Мэлло.
Ниа протягивает ему конверт, отвечая на немой вопрос, застывший на лицо Мэтта, так же сухо и безэмоционально, как и всегда.
— Ты ведь его ищешь, да? Вероятно, это поможет.

Мэтт не верит своим глазам. Руки его дрожат нервно, Мэтт, забывшись, подкуривает прямо в помещении; несколько раз прочитывает и перечитывает указанные координаты.
Ниа отрешённо наблюдает за движением игрушечного состава, словно бы забыв о его существовании.
— Это так близко, — бормочет Мэтт неверяще, — Это же... Это же совсем близко.
Осознание приходит не сразу, но всё же достигает его разума, и тогда Мэтт, нахмурившись, сорванным голосом уточняет:
— Что я буду тебе должен? Почему, Ниа?
Тот, выныривая из своего анабиоза, глядит на него долго-долго, будто впервые видит.
— Так, кажется, должны поступать друзья, — говорит он наконец, — Разве я ошибаюсь?

• • •

В этом мире не остаётся больше ничего.
Ничего, кроме его взгляда, его горячего дыхания, его губ, целующих так жадно и жарко.
В этом мире не остаётся ничего, кроме его прикосновений.
Ничего, кроме них двоих.
И Мэтт на мгновение чувствует себя самым счастливым идиотом на свете — Мэлло здесь, рядом, живой, желающий принадлежать ему. Он больше не отпустит его никуда и никогда, не позволит ему уйти, даже если тот будет пытаться. А если вдруг он испарится вновь, то Мэтт опять его найдёт.
И будет находить столько раз, сколько потребуется Мэлло, чтобы тот уяснил для себя наконец, что он принадлежит ему. Никому, кроме него.
И потому ему никуда от него не деться.
Мэтт возбуждён до неприличия; раскрасневшийся, заведённый, он едва-едва может себя контролировать, и почти совсем сходит с ума, когда Мэлло, прикусив его губу, вжимается в него, заставляя почувствовать, как сильно он его хочет.
Мэтт никогда не умел противостоять ему, всегда легко вёлся на его чёртовы провокации, и даже сейчас, спустя время, он не может ничего с этим поделать.
Не может и, кажется, не хочет.
Ничего нового, ничего удивительного.

— Тогда какого чёрта... — «какого чёрта мы всё ещё здесь?». Мэтт не заканчивает собственную мысль, потому что слова, произнесённые Мэлло следом, будто бы отрезвляют. Мэтт отстраняется; выглядит разочарованным и бесконечно испуганным, — Так ты теперь решаешь все проблемы, да? «Выебать»? Думаешь, если заставишь меня кончить пару раз, всё забудется?
Мэтту становится больно, противно, мучительно. Хочется всё это нахуй послать и уйти, не вспоминать никогда больше.
Не думать о нём, не знать.
Не любить его.
Мэтт смотрит на Мэлло, разглядывает, пытаясь понять, когда он успел так измениться, когда он успел упасть настолько низко, чтоб допустить подобное.
— С этим амбалом ты тоже конфликты улаживал таким образом, потрахавшись и успокоившись? Тебе... Тебя что... Тебя это устраивало?

• • •

Реальность врывается в мысли громким криком, исполненным болью; Мэлло бьётся раненным зверем, заставляя Мэтта прижать его к кровати, не позволяя двигаться.
— Я готов просто въёбать тебе, долбоёб, какого дьявола ты устроил, жалкое подобие суицидника? — Мэтт ругается на него, хмурится, и сам не замечает, как по лицу его слёзы катятся; Мэтт не представляет себе, как бы он жил, не сумей Мэлло выкарабкаться, — Теперь ты от меня никуда не денешься, не смей отключаться, эй! — кричит он, когда видит, как Мэлло вновь замирает, становится покладистым, отстранённым, а глаза его закрываются.
Мэтт бросается к столу, роется в коробке из-под обуви, в которой та девчонка принесла лекарства, обещающие Мэлло выздоровление.
Игла входит в мышцу резко — Мэтт не знает, как вводить этот антибиотик, медленно ли, напротив, быть может, сразу, без колебаний, не выжидая, чтоб боль не усиливать, потому выбирает тот вариант, который кажется ему максимально гуманным, не растягивая это сомнительное удовольствие.
— Не шевелись, — легко толкает он вскинувшегося Мэлло, пригвоздив того к горизонтальной поверхности, сверкает глазами зло, сумасшедше, почти что дико. Ужасно самоуверенно, зная наверняка, что он сможет — обязан! — спасти его. — Тебе станет лучше, не смей ёрзать так, точно сука течная, повязки и так еле держатся.

Мэтт сжимает ладонь Мэлло, когда тот будто бы успокаивается, Мэтт садится на пол, глядит на него измученно.
— Пожалуйста, Мэлло, потерпи. Ради себя, ради меня, ради нас, мать твою. Ну пожалуйста.

Он не строит ложных иллюзий, что всё так просто затянется — поражения кожи слишком серьёзные, чтобы Мэлло мог отделаться лёгким испугом.
И шрамы, конечно, останутся.
Но всё это, в сущности, не имеет никакого значения — в нём ничего от этого не изменится.
Главное то, что он выжил.
Со всем остальным они справятся. 

у меня к тебе подобие любви
которую хочется глотать, пускать по вене, скуривать на кухне и бесконечно смеяться
до болезненных спазмов и тошноты
<...>
верь мне
доказательство счастья — в следах от твоих зубов
на костлявых запястьях

+1

7

— Я могу выглядеть как баба, но я не она, Росс, —  слова Мэлло, кажется, разочаровывают, но ему откровенно похуй на это. — И не могу позволить ебать себя мужику.

Он вовсе даже не лукавит. Был в его жизни один парень, которому он позволял подобное. Да много чего позволял. Он любил его искренне, отдаваясь полностью и получаю полную отдачу в ответ.
Был в его жизни один парень. И это никогда не изменится.

Росс заводит себе постоянную шлюху. Она плоская как доска, волосы высветлены, взгляд пытается казаться дерзким.
Мэлло откровенно смешно. Да всем смешно. Но никто не решается высмеять босса. Мэлло тоже этого не делает. Провоцировать его совершенно не хочется.

— Мы — равные партнёры, Росс, —  чеканит он, держа дистанцию, не позволяя пресекать проведённую черту. — Надеюсь, ты со мной согласен.

Несмотря на все жадные взгляды и крепкие объятия, он уверен — Росс к нему не полезет. Если ради этого придётся ебать шлюх на его глазах, строя из себя охеренного самца, он переступит через себя и обязательно будет их ебать.

Мэлло никогда не нажираться в хламину в обществе Росса. Мэлло знает, что такое провокация, и знает, как умело способен разводить любого, если ему чего-то потребуется.
Ему вовсе не хочется, чтобы Род слетел с катушек и завалил его с пьяных шар.

Мэлло, быть может, ведёт себя как какая-то грёбанная принцесса, храня верность чуваку, от которого сам и сбежал, и которого — возможно — больше никогда не увидит.

Пусть будет так, он всё равно не надеется прожить долгую жизнь.
Поймает Киру и вместе с ним уйдёт на дно.

Иначе просто — никак.

• • •

Мэлло прикрывает глаза. Вдыхает воздух полной грудью. Приоткрывает глаза и смотрит на Мэтта долго-долго, пронзительно, пронизывающе.

— Долбоёб, — зло шипит он, швыряя в сторону блядский ключ, не заметив, что он упал в какую-то мерзкую лужу. — Я никому, кроме тебя, не позволял ничего подобного.

Мэлло закипает изнутри. Вскидывает голову, и во взгляде его плещется отвращение, словно отражение.

— Ты был единственным, — хмыкает он горько и разочарованно, прежде чем толкнуть Дживаса в грудь ладонью. — Съеби с моего пути и больше не ищи меня никогда.

Хочется плеваться ядом. Благо, внутри его скопилось столько — хоть на продажу выставляй. Возбуждение до сих пор никуда не уходит, злость лишь добавляет адреналина в кровь, распаляя. Мэлло разворачивается и уходит прочь, до боли оскорблённый тем, кому так доверял.

До него не сразу доходит, что любой на месте Мэтта подумал бы то, что подумал он.
Не сразу доходит, что и сам бы он устроил.

Он слишком понадеялся на их былую связь.
Впрочем, опять же забыв, что был единственным, кто её оборвал.

Он резко сворачивает за ближайший поворот, прижимается спиной к стене и сдерживается от истерики. Хочется разрыдаться, упасть на колени, в ближайшую лужу, забиться в конвульсиях и бесконечно долго блевать.
Становится противно от себя самого.
Но вернуться он просто не может.
Такой он всё же идиот, готовый отпускать своё счастье снова и снова.
Сколько бы Мэтт ни искал его — он будет сбегать дальше. Иначе просто никак. Мэлло не заслуживает счастья, и сам от него откажется.

• • •

Мэлло, кажется, ничего не слышит.
Только отдалённые обрывки фраз.
Мэтт что-то кричит про «течную суку» и вызывает припадок истерического смеха.

— Думаю, я сейчас не в лучшей форме, — хрипит он, едва сумев успокоить приступ. — И вряд ли бы ты меня захотел.

Он ёжится — введённое ему лекарство унимает боль, тело становится непослушным, словно его и вовсе нет, он замирает, глядит на Мэтта широко раскрытыми глазами.

— Скажи мне, насколько хуёво я выгляжу?

Ответа он не дожидается. Глаза закрываются сами собой. Он проваливается в безмятежность.
Видит «Дом Вамми». Себя и его. Они чертовски счастливы.

Кель помнит тот день так, словно это было вчера.

Очередной выходной. Они сбежали ото всех, уединившись на какой-то дивной поляне. Лежали на траве бесконечно долго, смеялись и целовались. Мэлло было лет тринадцать, Мэтту и того меньше, но всё это были цифры, и это было совсем неважно.
С Мэттом он забывал обо всём. О возрасте, об отметках, о рейтинге.

Важен был лишь Мэтт.
Важны были они оба.

Мэлло лежал сверху, пока ему в волосы настойчиво пихал ромашку его личный сорт полосатого фрика.
Он улыбался ему лучезарно и почти не ворчал.

Это был счастливый-счастливый день.
Эл был жив. Киры не было на свете.
Жизнь была прекрасна.

Казалось, так будет всегда.
Глядя в глаза своего возлюбленного, Кель был уверен — что бы ни случилось, они никогда не расстанутся.
Ведь они предназначены друг другу судьбой.

Отредактировано Mihael Keehl (2017-11-19 12:48:12)

+1

8

Мэтт напивается впервые в тот же вечер, когда покидает приют, оставляя за плечами воспоминания из детства; уносит только разочарование, осознание собственного одиночества и ненужности, обиду, неконтролируемую ненависть, завладевшую им так сильно, что, кажется, ещё немного, чуть-чуть совсем, и он не выдержит, не справится, сломается под этим гнётом.
Он старается забыться, не думать об этом — глядит на мир через желтые стёкла своих гогглов; мир распахивает свои объятия — то, о чём он мечтал, оказывается прямо перед ним, манящее, необыкновенно-хаотическое, новое и настоящее.
Мэтта, так давно грезившего жизнью за пределами дома Вамми, сейчас даже это не радует.
Потому он находит первый попавшийся бар, который впускает даже малолеток, и напивается до состояния, в котором он не чувствует вообще ничего.
Ему становится весело.
Хорошенькая девчонка, чем-то похожая на Линду, грустит в одиночестве — лёд в коктейле тает, она задумчиво щурится, не замечая ничего вокруг; подавлена, расстроена, может, тоже потеряна.
Мэтт подсаживается к ней, неловко улыбается, предлагая выпить с ним за компанию — общаться с девчонками он не умеет, но сейчас его это не смущает ни капельки; всё, что ему хочется в данный момент — ощутить собственную значимость хоть для кого-нибудь.
Мэтту гадко, тоскливо. Мэтт скучает по человеческому теплу.
И она способна ему это подарить — Мэтт это чувствует.
Она оказывается хорошим собеседником. Старше его на два года, учится в местном колледже, снимает квартиру через три улицы, рассталась с парнем — бросил её, сбежав в другой город, даже не попрощавшись; Мэтт давится алкоголем, смеётся несдержанно, сжимает её ладонь, закрывая второй рукой себе глаза, прикусывая губы, долго думает, будто бы что-то взвешивая, будто бы спорит сам с собой мысленно, а потом тянет её на улицу, предлагая ночную прогулку.
Заканчивают они у неё дома.
В них ещё по бутылке вина, им хорошо друг с другом — они оба сейчас в этом нуждаются.
Она первая целует его, ресницы её дрожат, она робкая и совсем несмелая, но очень нежная и аккуратная.
Мэтт не сопротивляется.
Он не знает, что нужно делать с девчонками, но она ведёт его, мягко подсказывая собственными движениями, прикосновениями, прямыми просьбами и тихими всхлипами-стонами; точно плавится под его неумелыми прикосновениями. Кожа у неё нежная-нежная, сама она тёплая, мягкая и податливая.
— Пожалуйста, — шепчет она судорожно, хватая ртом воздух, когда он резко вдруг останавливается, прекращая всё, попросту отстраняется тогда, когда нужно проявить особенную настойчивость; она уже готова, бельё валяется где-то неподалёку, красивая и до одури заведённая, — Пожалуйста, Мэтт... — она, приняв всё это за игру, мягко, но настойчиво заставляет его поменять их положение, нависает над ним, сползая к ногам и... И замирает в недоумении.
— Прости, — шепчет Мэтт, зажмурившись. Кусает губы, хмурится разочарованно, — Прости, я не могу. Я... Я люблю другого человека, я люблю его так сильно, чёрт возьми, если бы ты... Я... Я ничего к тебе не чувствую, прости меня, пожалуйста, ты очень хорошая.
От этого признания ему становится особенно больно, так сумасшедше-мучительно.
Будто если произнести слова вслух наконец, они становятся ещё более реальными, чем если оставлять их невысказанными, слепо надеясь, что что-то станет иначе.

• • •

Мэтт видит, как он меняется.
Как лицо обретает незнакомые, острые очертания, как Мэлло, такой повзрослевший, такой чужой, отстраняется, грубо толкая его.
Смотрит дико, болезненно, разочарованно.
А потом говорит то, отчего Мэтту становится невыносимо тоскливо; хочется вскрыться от собственного идиотского поведения — чёртовы домыслы, ревность и недоверие, всё это в сумме оказывается бессмысленным настолько, что Мэтт уже и не понимает, как он посмел, как позволил себе в это поверить?
Мэтт чувствует себя глупо и виновато.
Растерянно.
Не может найти нужных слов от неожиданности — взращивая, культивируя в себе чёртову ненависть, он был уверен, что те дурацкие мысли, что кажутся сейчас отвратительными, будут правдивыми.
У него нет нужных слов, нет нужных мыслей, он просто смотрит, как Мэлло вновь исчезает из его жизни, рискуя упустить его сейчас насовсем.
И это кажется ему самым страшным, что с ним только может произойти — позволь он ему сбежать сейчас, второго такого шанса ему не предоставится.

— Я не отпущу тебя никуда, слышишь? — Мэтт находит его почти сразу, сворачивая за угол, сгребает, сжимая в объятиях, не позволяя Мэлло ни вырваться, ни пошевелиться, — Только не теперь, когда я снова нашёл тебя. Не теперь, когда знаю, что ты тоже... — Мэтт сбивается, подбирая нужные слова, но те, которые действительно нужны и были бы честными, произноситься, как обычно, отказываются, — Прости меня, слышишь? Прости меня. Если не простишь сейчас, я продолжу тебя доёбывать, и, клянусь, однажды ты сдашься. Потому что я не смогу отступить — я это точно знаю.
Мэтт, ослабив объятия, немного отстраняется, пытаясь поймать взгляд Мэлло, пытаясь заставить того посмотреть на него.
— Я и подумать не мог, что... Прости, я просто придурок, ты ведь знаешь, ты всегда это знал.

• • •

Мэлло смеётся нездорово, припадочно; Мэтт морщится, представляя, как тяжело ему это даётся — придурок, ему ведь и так больно, а он только усугубляет своё положение.
— Тише ты, — резко обрывает его он, раздраженно закатывая глаза, — Шутишь свои уёбские шутки — значит, всё хорошо. Значит, выживешь.

Мэтту страшно.
Так страшно ему ещё никогда не было, и он не знает, как нужно на всё это реагировать; злится, пытаясь не проявлять собственной слабости. Раздражается на себя — такого беспомощного в этой ситуации. И на него — заставившего их в таком положении оказаться.
Своими руками себя же чуть не убившего.
— Как бы я жил без тебя?
Мэтт начинает, было, монолог, полный признаний и обвинения, но осекается, услышав вопрос Мэлло, замирает задумчиво.
— Ты, блять, серьёзно? Ты чуть не сдох, а первое, что тебя интересует — то, как ты выглядишь?

Мэтт не сразу замечает, что Мэлло отключает, а когда понимает это, выдыхает почти что радостно и спокойно — значит, ему стало легче, если он смог уснуть.
Значит, приходит в норму.
Значит, будет в порядке.

Не посмеет оставить его, умереть так глупо и рано.

Мэтт чувствует себя бесконечно уставшим — сейчас, когда напряжение идёт на спад, это особенно ощущается. Осторожно, чтобы не потревожить Мэлло, он умещается на краю дивана, долго глядит на спящего, пока сам не забывается сном, крепко сжимая ладонь Мэлло в своей руке.

[— И мы всегда будем вместе, — заключает Мэтт; он совсем ещё мальчишка, лежит на траве, смотрит, как проплывают облака, гонимые по ветру. Пальцы его переплетаются с пальцами Мэлло, и от этого ему хочется смеяться во всё горло — так это приятно, так хорошо, так правильно, — Что бы ни случилось, Мэлло, я никогда тебя не оставлю. И ты никуда от меня не денешься. ]

+1

9

Дни в этом блядском мафиозном клане тянутся отвратительно-долго.
Мэлло давно привык к мерзким взглядам, обращённым на него.
Больше никто не решается озвучивать свои мысли. Резко отводят взгляд, стоит ему обратить своё внимание на этих жалких тварей.
Мэлло боятся. Боятся до усрачки. Зовут безумцем за глаза, трясутся от страха при мыслях о том, на что он способен. И жаждут до отвратного сильно.

Мэлло всегда был таким, Мэлло всегда таким будет.
Живое воплощение той дебильной сказки про «обманчивую внешность».
Мэлло худой, тонкокостный, красивый.

Мэлло убьёт, и глазом не моргнув.
Мэлло предаст. Мэлло кинет. Мэлло будет смотреть в глаза, пока жизнь не покинет тело.
Мэлло никогда и никого не прощает.

• • •

— Мэтт, ты такой еблан, — шипит он, уткнувшись губами в шею, когда этот упрямый осёл оказывается разумнее их обоих, когда его руки прижимают к себе, когда его крепкие объятия дарят ощущение правильности происходящего. — Я такой еблан.

Он отстраняет от себя Дживаса, со всей дури бьёт его кулаком в грудь, кричит на всю округу, едва заглушаемый дождём.
— Какого хуя, Мэтт, какого хуя?!

У него настоящая истерика. Всего трясёт. Руки не слушаются, губы — тоже.
Дрожащими пальцами он притягивает Майла ближе к себе, цепляясь за плечи.

— Я люблю тебя, уёбок, — признания заглушаются жёсткими поцелуями — Мэлло впивается в его губы зубами, рвёт не зажившую кожицу до крови, слизывает её тут же жадно. — Твою же мать, как я хотел, чтобы ты меня нашёл.

Келю хочется самому себе въебать как следует. Какой же он всё-таки идиот.
Скрываться столько лет, чтобы потом вот так просто сдаться?

Неужто, это то самое чувство, воспетое всеми известными творцами искусства?
Неужто, это то самое чувство, лишающее здравого смысла и заставляющее совершать самые идиотские поступки?

Плевать уже. Когда Мэтт рядом, ему становится на всё плевать. Он снова чувствует себя тем сопливым малолеткой, верящим в их вечную-нерушимую связь и священную любовь.
Как какая-то недалёкая девчонка.

— Доёбывай, сколько хочешь, — усмехается он, пытаясь успокоиться, вновь целует Дживаса, на этот раз долго и настойчиво, задействовав только губы и язык. — Блять, как же я соскучился по этому. Как я соскучился по тебе.

Признания перемежаются с оскорблениями. Мэлло ещё долго что-то отчаянно пиздит, то и дело возвращаясь губами к поцелуям, обнимая своего настойчивого фрика крепко, руками блуждая по его телу.
Тёплый, твёрдый, настоящий.

Рука словно сама по себе действует — уже оказывается сжатой на горле Дживаса, пальцы стискиваются сильнее, Мэлло крепко держит его, тут же впечатывая в стену, как следует приложив головой.

— Сука, — зло выплёвывает он, не пряча довольную улыбку. — Да как ты посмел такое обо мне думать, а?
Глаза зло сверкают, Кель заносит вторую руку, наотмашь бьёт по лицу, заставляя отшатнуться.

— Мудила, — фырчание сопровождается сильным пинком под коленной чашечкой — носок ботинка удачно находит самое уязвимое место. — Чтоб я позволил кому-то себя ебать, а?

Он дышит тяжело и очень часто.
Смотрит на Дживаса ещё долго, пытаясь найти ответ в его взгляде.

— Мэтт, — неожиданно тихо выдыхает, словно и думать забыл о своей истерике. — Пойдём отсюда, а?
Взгляд его словно теплеет. Мэтт и впрямь не знает, что Мэлло пережил за последние годы. И вряд ли готов узнать это немедленно.

• • •

Сонное марево отпускает его уже глубокой ночью. Пробуждение отдаётся болью во всём теле. Мэлло словно не чувствует своей левой половины — зона поражения ожогом невероятных масштабов, и он уверен, что выглядит не лучше Монстра Франкенштейна сейчас.

— Мэтт, — сипит он не своим голосом, двинув локтем под рёбра товарищу. — Мэтт, я пить хочу.
Дживас ворочается, что-то ворчит, и Мэлло не может удержаться и не прильнуть ему здоровыми частями тела — сколько дней он его не касался?

— Мэтт, — звучит уже тише, когда губы Келя оказываются совсем рядом, а после соприкасаются с чужими в поцелуе, лёгким и коротком. — Я всё-таки страшный как пиздец, да?

Хриплый смех звучит болезненно. А Кель и впрямь боится встретиться взглядом со своим отражением.
Он знает наверняка — Дживас будет с ним всегда. Их связь сильнее связи обычных любовников. Сильнее братской. Сильнее любых уз.

Они — как две половины одного целого. И сейчас, потеряв половину себя настоящего, Мэлло как никогда прежде нуждается в своём возлюбленном.
Чертовски избито звучит, конечно, но пока он рядом, ему нипочём никакая беда. Вместе они со всем справятся. Он был дураком всё это время. Был настоящим идиотом, когда пытался это отрицать.

К счастью, судьба решила дать ему второй шанс.
И уж этот шанс он проёбывать не собирался. Дураки ведь учатся на своих ошибках.

0


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » dominate the game


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC