chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » are you sick like me


are you sick like me

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

are you sick like me

https://i.imgur.com/SglQWJR.jpg
◄ IN THIS MOMENT ►

участники: enoch o'connor, jacob portman

время и место:UK, 2017, private orphanage/boarding school

is it sick of me to feed the animal in you
is it sick to say i teaze the hunter like I do
is it sick of me to watch the wicked way you thrill
is it sick to say that I live to break your will

+1

2

Massive AttackCome Near Me (feat. Ghost Poet)
...По пальцам течет горько-сладкий с немалой кислинкой грейпфрутовый сок. Щиплет исцарапанные пальцы, обжигает. Пальцы нервически дрожат.
...В темноте что-то щелкает. Дуракций, монотонный, нервирующий звук. Даже спать невозможно.
А не слишком ли рано так темно?..
Разумеется. Ведь всё это в твоей ненормальной башке. И вот эти брызги крови тоже.
Джейкоб чувствует, что его обуревает ужас, что он начинает задыхаться, хотя хотел бы вскрикнуть...
Но его в следующий миг сбивает голос отца.
- Что с тобой? Джейкоб!
Джейкоб прекрасно слышит, но не отвечает.
На самом деле, это он просто задернул шторы.
- Почему ты выключил свет и задернул шторы, Джейки? - устало спрашивает отец.
Слышится щелчок - совсем другой, нежели те, что раньше - и комнату озаряет чересчур яркий свет. Джейкоба передергивает, и приходится закрыть лицо руками, шипением: свет больно ударил по глазам. Впрочем, по прошествии пары мгновений он все же свыкается и растерянно, по-совиному, смотрит на родителей.
- Я не помню, - и он не врет. Он забыл, что сам выключил свет, он забыл, зачем начал "играть в вампира".
Что-то он стал слишком часто выпадать из реальности. Растирая пылающее лицо ладонями [размазывая щиплющий сок по нему - оно будет ужасно липким и таким же сладким_горьким_кислым, бледно-розовым], пытаясь хоть сколько-нибудь прийти в себя, Джейкоб издает неожиданный даже для себя нервный смешок и ежится, а потом начинает есть варварски распотрошенный фрукт, отчего-то жутко стесняясь посмотреть снова на родителей.
***
Девять месяцев назад...
Джейкоба трясло. Редко летом во Флориде бывает так холодно летним вечером. Или это просто нервное?
- Дедушка? Дедушка Портман! - Джейкоб зовет дрожащим голосом, в сумерках открывая дверь. Которая и без того не заперта.
В доме пахнет ужасно. И Джейкоб сглатывает огромный ком, боясь зажечь свет... Боясь того, что он может увидеть... Впрочем, странный красноватый отблеск, блеснувший лишь на мгновение в темноте, все же заставляет чиркнуть по выключателю. Однако это бесполезно - кажется, лампа лопнула. И ему не остается ничего иного, как достать мобильник и включить фонарик на нем.
Мелкие пятна крови и местами впечатанные в них следы обуви вели к выходу из дома. Джейкоб покачнулся, хватаясь за дверной косяк. Стиснув зубы, тяжело шумно дыша, несколько минут, кажущихся ему самому вечностью, заставляет себя дальше, к подвалу.
А потом провал в памяти... И после уже - лишь кошмар, который останется с ним навсегда, который будет заставлять просыпаться среди ночи, орать дурным голосом, будить родителей, рыдать, как маленький ребенок, совершенно не слушая и не слыша их утешений...
Это все потому, что на несколько дней про дедушку все забыли. Почему, почему он сам не приходил?..
Какому маньяку мог пригодиться мужчина-пенсионер?..
***
Вспомнив до малейшей детальки картину - изувеченное дедушкино тело, брызги крови - Джейкоб давится кусочком грейпфрута, задыхается от снова нахлынувшего приступа ужаса.
От его дикого вопля мать роняет на дощатый пол гостиничного номера мобильный, отец подлетает, чтоб похлопать по спине, встряхнуть, дать воды...
Лицо парня сводит странной судорогой, перекашивает неуместной дикой улыбкой.
...Вернувшись снова в реальность, выпав на часа два-три или больше, Джейкоб обнаруживает себя на узкой гостиничной кровати. Номер пропитан влажной студеностью, пахнет здесь мокрым мхом. Холодно, очень холодно. И нет никакого желания вставать. Джейкоб, не думая скидывать джинсы и толстовку, ознобно дрожит и едва может заставить себя приподнять какое-то уж чересчур тяжелое при его-то худобе тело, чтоб вытащить из-под себя старое не особо толстое шерстяное одеяло и завернуться в него. А потом бессмысленно смотреть в тени на стене, льющиеся из окна...
Дурацкий Уэльс. Дурацкий психиатр. Дурацкая идея с приютом... Если уж своим родителям не нужен - кому он вообще может быть нужен...
Джейкоб чуть слышно фыркает во мраке и выдыхает облачко пара.

+1

3

Его Пчелиная Фабрика устроена не слишком замысловато: обрезки силикона, стекла и дерева, соединенные между собой клеем и скотчем, один широкий тоннель и три расходящиеся по сторонам более узкие короткие трубки; три – чтобы не заскучать, и чтобы у маленькой мохнолапой подопечной Говнюка был выбор. В дергающемся синеватом мареве, исходящем из нутра самого ценного предмета во всем подвале – полупрозрачного пластмассового чайника – пчела уже выглядела не совсем живой, однако, устав долбиться башкой в закрытый клапан и осыпав на донце трубки всю собранную за день пыльцу, она, наконец, осознала свое положение, и теперь, распластавшись толстыми ногами, задумчиво чистила треугольное глазастое рыльце. Енох слизнул кровь, выступившую на месте только что содранной с указательного пальца корки, тщательно растертой между зубов, жесткой и чуть солоноватой как сухой рыбий хвост. Он надеялся, что стоящее на самом перекрестке мерзкое насекомое выберет крайний левый тоннель и тем выправит некрасивую статистику за неделю. Три столбика в раскрытом блокноте с потрепанной безликой обложкой, пять идеально ровных косых палочек – в первом, семь – в среднем, и четыре – в последнем. Еноху нравилась симметричность, но вмешиваться в естественный ход судьбы подобно Машинному Богу он не хотел. Чайник выключился со звонким щелчком, комната мгновенно закуталась в глухую черную шубу без единого проблеска, и пришлось зажечь настольный светильник – Енох должен был увидеть судьбу пчелы, и если от нее останется достаточно хитина и ворса, то присоединить к остальным бойцам личной мертвой армии. Перебежчики из лагеря Говнюка.
Открывшаяся на коже яркая мясная борозда снова наполнилась кровью, в густой заварочной полутьме напоминающей пролитые чернила каракатицы; вкус этой крови был жирен и пресен. Енох вытянул еще немного, зажав фалангу пальца зубами, чувствуя, как рот наполняется голодной слюной, и ни на секунду не отрывая взгляда от пчелы, которую стало почти не видно за толстым деревянным сочленением перекрестка. Нет, похоже, ничего не получится с зеркальной красотой столбцов в его Тетради – маленькая медоносная засранка нерешительно поползла в среднюю трубу. Даже не пришлось подгонять ее жаром свечей, рядком установленных от самого входа до путевого узла, и это было хорошо – Енох не любил отмывать Фабрику от копоти. Фабрика... Такая простая, хрупкая, несовершенная, давно отщипнувшая кокетливый ломтик от его души, как Эмма, жеманничая, во время обеда отщипывает от горячей пшеничной булки. Это перестало быть простой забавой, какой хотелось заполнить пустоту промежутка между сердитым гудением насекомого, пойманного в тугие челюсти старого чайного ситечка, и сухой темной мумией с неполным набором ног, усов и крыльев. И то, что Говнюк не знает о ежедневных мелких потерях своего обожаемого воинства, делало Фабрику чем-то вроде жертвенного механизма в ацтекском духе, подготовки, репетиции исполнения самой сладкой – слаще, чем ненавидимый Енохом мед – мечты пропустить по этой системе целый проклятый улей. Енох никогда не задавал Фабрике вопросов, считая себя недостаточно верующим (или психованным), однако сегодня был особый случай.
Пчела медленно ползла по трубке длиной примерно с две трети его предплечья и толщиной с большой палец – бывшей лабораторной пробирке со срезанным дном. Енох нетерпеливо потер маленькую горбинку на переносице, след давнишнего перелома; клапаны, преграждающие путь назад, опускались вручную, и всякий раз его пробирала невольная болезненная гордость: идеально подогнанные по диаметру деревянные кругляшки с приклеенной латексной прокладкой для герметичности он полностью сделал сам, минимальным набором инструментов пустив по желтоватому слоистому спилу крошечных пчелок с человеческими черепами на месте голов. Особенно хорошо получилось на крышке входного клапана – ворот в пчелиное чистилище. Стоило насекомому пройти, оскальзываясь, необходимый участок, и сразу же опускалась очередная заглушка, вызывая короткий приступ паники, серию глухих ударов покатым лбом в стекло и резные черненые образки, быстрое смирение – Енох почти успел запалить ближайшую к отрезку трубы свечу – и пчела двигалась дальше, неуклюже переставляя ноги и проделывая какие-то странные дергано-гормошечные движения толстым брюхом. Шаг, еще шаг, косолапыми переборами, короткими рывками туловища в мелких пыльцовых крошках. Щелк! Обманчиво-пустое пространство у самого горлышка, иллюзия свободы, последний рубеж, к которому эта бестолковая тварь так рвалась, пройден, клапан закрыт, но пчелу это уже совсем не волнует; зажужжала, поднимаясь на крыло, взлетела как пущенный ракеткой волан – и... бум! Енох, не глядя, нашел на чайнике кнопку, нажал и выключил светильник.
В свое время колбу Бунзена тоже пришлось переделать под нужды Фабрики, так как отверстие тубуса было слишком узко, а резать лабораторное стекло толщиной в полсантиметра – та еще морока. Но теперь она великолепно завершала собой тоннель смерти, узким горлышком обращенная вниз, точно над раскрытым и быстро закипающим чайником. Стекло не запотевало благодаря особой обработке, оставляя бешеные метания пчелы полностью открытыми взгляду. Она никак не могла зацепиться за поверхность, соскальзывала, падала, но быстро выравнивалась и снова взлетала к плоскому донцу-потолку. Енох жалел, что взлелеянные Говнюком создания слишком тупы для осознанной безнадежности и достаточно внятного страха, но это не мешало ему выдумывать и то и другое, наблюдая за хаотичным полетом, слушая неровное жужжание, то и дело прерывающееся на бессильный «бум! бум»! о прозрачный, переливающийся ультрамариновыми полярными огнями симакс. Этот момент и был квинтэссенцией смысла Фабрики, однако сейчас Енох надеялся получить ответ на вопрос, задаваемый в пустоту уже две бессонные ночи, размытый словно капля крови на мокрой салфетке, но даже так было лучше, чем неизвестность, давящая на виски кулаками гулкой мигрени. Чайник шумел все громче и громче, подсветка, наполняющая колбу синим конфорочным газом, принялась сжижаться и менять текстуру, с покрытого накипью дна к поверхности поднялись первые тонкие нити пузырьков. Пчела зависла в скругленном углу между стенкой и потолком, скребя суставчатыми члениками, все еще не потерявшая надежду запустить свой хоботок в сладкую цветочную сердцевину, выкормить пару тысяч отвратительных белесых гусениц-личинок, натаскать в соты побольше душистого медка... слишком безмозглая, чтобы продолжить поиски выхода, который не так уж далеко, всего-то – набраться смелости, нырнуть в густеющий паровой язык и выпорхнуть на свободу в промежуток между горлом подвешенной колбы и распахнутым зевом чайника. Пчела внезапно рванулась вниз, словно услышав мысли Еноха, однако это оказался не полет, а падение – на тонких крыльях и ворсистом тельце успело скопиться изрядное количество конденсата, температура в колбе стремительно повышалась, пропорциональная гулкому бурлению закипающей воды; в последнем усилии темный комок стукнулся о наклонную стенку, по которой сбегали, не оставляя следов, сытные горячие капли, и пропал из виду.
Енох дождался, пока чайник автоматически выключится, доведя содержимое до максимальной температуры, осторожно сдвинул в сторону от колбы и в полной темноте налил пахнущую известкой воду в кружку с пакетиком черного индийского чая. Кружка по содержательной ценности была почти как чайник, красивая, в форме весело и злобно скалящегося черепа из тяжелой кремовой керамики, медленно набирающей тепло и так же медленно отдающей в зябкие ладони. Поднес ко рту, сделал глоток и поморщился: мгновенно и протяжно заныл расшатанный последней дракой зуб рядом с нижним левым клыком. Кажется, Енох даже помнил, чьи именно темные, как желуди, мозолистые костяшки встретились с его губами. Придурок-Миллард, неизменный подпевала Говнюка, который попросту не существовал без своего покровителя – не слышно его и не видно. Боялся шагу ступить по этажу, если не успел прибиться к общей массе стаи. Вот и тогда решил побравировать фальшивой доблестью, накинувшись на любимую всей сворой «грушу» для безнаказанного веселья, уже основательно попользованную. Енох нашел за щекою теплый разваренный трупик пчелы, попробовал языком так и эдак, выискивая кончик жала, пожал плечами и проглотил ее, не разжевывая. Плевать, завтра будут другие, и они пополнят его коллекцию, смирно ждущую звездного часа в просторной шкатулке, выстланной обрывками старых газет. Плевать, что ответ Фабрики – все равно что гадание на картах без лиц и рубашек, плевать на голод, который уже невозможно заливать чаем, крепким как нефтяная взвесь. Плевать... Темнота качнулась куда-то вбок, из кружки плеснуло горячим на свитер от груди до пояса. Енох схватил негнущимися руками край столешницы, и Фабрика протестующе задребезжала. Он знал, что произойдет в ближайшие минуты. Кое-как найдя безопасный пятачок стола для опустевшей кружки, он рухнул на пол, привычно сгруппировавшись в тесный комок и развернувшись боком, хотя далеко не всегда эти меры срабатывали безупречно. Почувствовав, как деревенеют мышцы шеи и плеч, а пальцы помимо осознанной воли намертво впиваются в рукава водолазки, Енох понял, что впервые в жизни получил от Фабрики неожиданно ясный и четкий ответ.

+1

4

Max Richter - Last Days
Джейкоб готов был уснуть уже, когда вдруг услышал странный звук - приглушенные стук и звон. Потом еще и еще. Сначала решил, что показалось, но довольно быстро понял, что это не так. Отголоски былого подросткового любопытства, которые в нем обычно по большей части крепко спали и просыпались лишь иногда в особо удивительные моменты, заставили его подняться с постели, морщась от тонкой призрачной боли в спине от долгого лежания в одной не особо удобной позе. Размять шею и доплестись до окна. Действительно: кто-то бросал камни. Мелкую гальку. Странно, с чего бы это кому-то приходить к гостинице и бросать камни в окно? Джейкоб попытался включить настольную лампу, но не вышло - генераторы уже отключили, электричества не будет до утра. Господи, вот же убогое местечко весь этот гребаный остров. Джейк вздохнул и нашарил в выдвижном ящичке фонарик, подсветил им окно и открыл оное. Лицо тут же опутала невидимая липкая влажная паутина местного воздуха - морского-солевого, но перемешанного с запахом рыбы и... бензина, от которого работали генераторы,  Кое-как ему удалось рассмотреть фигуры незнакомых людей. Вскоре он понял, что это подростки. Ясно. Видимо, родители ходили в приют, чтобы сначала самим разузнать какие-то нюансы, а у старожилов детдома это распалило любопытство. Могли бы и утра подождать, чтоб посмотреть, что за диковинное чмо к ним привезли из Америки. Джейкоб фыркнул... И в лоб ему попал мелких камушек. Едва ли это было назвать ужасно болезненным, но Джейкоб разозлился. Нашарив на тумбе камень - совсем другой, больше, тот что сам сегодня подобрал на улице по дороге к гостинице - и швырнул в ответ. Послышался взвизг и приглушенный звук падения, а затем смешок. Джейкоб показал в окно средний палец [как по-взрослому, конечно!..], закрыл раму и вернулся к постели. Звуки камней, попадавших в стекло, продолжились, и Джейкоб глухо зарычал. Ну что за долбоклюи назойливые!.. Он, что-то бурча под нос, достал из рюкзака телефон и наушники, водрузил их на голову и включил на полную катушку Massive Attack...
***
Massive Attack - Pray For Rain
- Пошел ты нахуй, Пиккеринг.
Именно с этими словами Джейкоб проснулся с тяжелой головой, словно набитой мокрой ватой. Телефон почти сел за ночь, наушники съехали, шея ныла. В дверь нетерпеливо стучала мать и звала фальшиво ласково:
- Джейки, вставай. Нам нужно успеть к десяти часам, это просьба директора.
Пиздежь. То есть, конечно, директор, может, и хотел бы пораньше увидеть новенького, но Джейкоб был уверен, что просто мамочка готова бежать на первом же - вечернем - пароме и ехать в Лондон, садиться в самолет и умчаться домой как можно скорее. Джейкоб судорожно глубоко вздохнул, поднялся с кровати и приоткрыл дверь на маленькую щелочку.
- Джейки... - снова это слащавое уменьшительное.
- Сейчас, две минуты, - сонно ответил Джейкоб, перебивая мать, и закрыл дверь. Потерев шею ладонью, он устало - будто и не спал как младенец-коматозник всю ночь - вздохнул.
Блядский Рики в течении всей ночи периодически заплывал во все ненормальные сны, а потом исчезал.
Именно из-за него - и собственной нелепой несдержанности - Джейкоб здесь. Он же до последнего не хотел открываться психологу или как там треклятого доктора Голана верно называть - но сдался перед его гипнотическим спокойным голосом и рассказал, что его тянет к единственному другу в школе. А этот ублюдок взял и рассказал родителям, в числе собственных выводов по всему Джейковскому состоянию. Родители не выдержали. Нет, скандала не было. Просто "бедный мальчик запутался, это все дурь нынешнего состояния мира, глупости, пропаганда гоморомантики". Джейкоб ядовито усмехнулся и сплюнул в крохотную желтую раковину, вспомнив лепет матери по этому поводу. Влечет еще не значит "влюблен по уши". Впрочем, наслушавшись тогда еще смутных предложений сменить обстановку Джейкоб испугался, что не успеет признаться. И он это сделал. А в ответ получил брезгливое "педик" и "ушастая лягушка" и кулаком в нос. После этого Джейкоб отказался ходить в школу, а когда его попытались заставить - устроил грандиозный скандал, как никогда в жизни сыпя матами. На него наорали в ответ и притащили насильно... И он оторвался на первом попавшемся ублюдке из тех, что вечно до него докапывались.
Еще наверно никогда он не испытывал такого облегчения, отомстив за все издевательства.
[Хотя был не самой популярной грушей для битья - иным и хлеще в сто раз доставалось...]
Впрочем, потом к вечеру, узнав, что жертва его психоза и внезапного бешенства выжила совершенно чудом - дико испугался сам себя. Он уже не помнит своего звериного воя, рычания, рыданий и сбивчивого шепота, в осознании того, что он чуть не убил человека. Но насмотревшись на все это, родители рассказали доктору Голану. Доктор Голан дал адресок закрытого приюта - самого лучшего для "смены обстановки" и выправки нрава буйного подростка.
Джейкоб чувствовал себя по всем фронтам обманутым. Собой и всеми...
И устал сопротивляться, хоть и не пылал желанием оказаться хуй знает где в Англии на провонявшем рыбой и птичьим дерьмом острове...
...Телефон зарядить он не успел, от завтрака отказался - ни одного куска жирной чересчур яичницы с колбасками, бог знает из кого приготовленными, в горло не лезли. Ему вмиг показалось, что его все еще везет паром и снова укачивает. С трудом он залил в себя чашку еле теплого чая.
И они отправились в приют.
Джейкоб отвечал на вопросы директ... директрисы подчеркнуто вежливо, даже не особо вслушиваясь. После смутного знакомства с ней Джейкоб получил листок с распечатанными правилами и был отпущен на улицу - "вы чересчур бледны, мистер Портман, подышите свежим воздухом, а я оговорю с вашими родителями последние детали. К сожалению, на завтрак вы опоздали, но если желаете, на кухне вам нальют чаю. Я познакомлю вас со всеми чуть позже" - и совсем не знал, что делать. Точнее, кое-что он знал. И поспешил ретироваться во двор, оставив вещи, даже не запомнив где. Поспешил спрятаться, чтобы не прощаться с родителями. Идеальным укрытием оказался дальний угол двора за пасекой. Он знал, что его мать дико боится пчел, а отец слишком неловко себя чувствует и тоже не пойдет искать сына туда - потому что придется в одиночку... Этого он перенести не сможет.
Джейкоб устало растянулся на влажной траве и скоро задремал...

+1

5

От чаши светильника исходил ощутимый даже на расстоянии в полметра, пахнущий раскаленным алюминием и пылью жар. Судя по тусклым показаниям циферблата электронных наручных часов – китайская дешевка, необходимая ему для жизни едва ли не больше, чем убойно-кофеиновый настой в заварочной кружке – прошло чуть больше половины суток с момента, когда наточенное лезвие ножа уверенно прикоснулось к маленькому бруску каштанового капа, медовому с подпалинами, похожими на следы от потушенных сигарет. Не самый подходящий материал для того, во что Енох желал его превратить, но запасы пригодного для работы дерева подходили к концу, а когда-то давно заказанный с континента последний кусочек бесценного красного падука хранился на эфемерный особый случай (или память о чуть более приятных временах). Стол вокруг был усыпан мельчайшей пшеничной стружкой, она же прилипла к рукавам черного свитера, забилась в прорехи между растянутой временем и многочисленными стирками пряжей. Результат, как ни странно, ему вполне нравился: сидящее в самом центре желточного круга света нэцкэ не только размером и позой, но даже выражением упрощенного обезьяньего личика точно копировало воспоминание о маленьком комке теплоты, скользком и липком, будто отлитом из розоватого воска с темно-красными прожилками. Енох не запомнил, кто именно из практикантов тогда решил над ним подшутить, но зато ощущение почти невесомого тельца размером чуть больше крупной виноградины чеканно врезалось в память.
Этого пришельца он обнаружил в контейнере со своим обедом, принесенном из приютской столовой и оставленном в общем холодильнике для персонала кэрнхолмской больницы. Голодная до развлечений и озверевшая в тягучем провинциальном болоте ординатура отчего-то сразу его невзлюбила, хотя, казалось бы, какое им дело до несовершеннолетнего санитара при местном морге, крошечном и холодном подземелье, где кроме Еноха работал единственный патологоанатом, древний как мамонт и наполовину слепой. Однако трудно выдумать более удачный объект для почти невинных шуточек вроде этой – подложить абортированный из какой-то малолетней идиотки девятинедельный эмбрион, еще не успевший остыть и высохнуть от крови и околоплодной воды, в ложе из холодного слипшегося риса. Енох помнил, как двумя пальцами извлек существо из контейнера, оставив на разварившейся кашеобразной массе несколько кровавых мазков, уложил на ладонь и долго рассматривал выпуклые закрытые фиолетовыми веками глаза, лягушачьи недоразвитые лапки, приплюснутый нос, низко надвинутый лоб и вздувшееся темное брюшко. Крошечная рука со сросшимися пальцами прикрывала место крепления пуповины, как будто этот мертвый уродливый комочек плоти был смущен и раздосадован связью со своей незадачливой мамочкой, не захотевшей сделать из него человека. Сапожным шилом Енох доработал уголки глаз и рта, придав им озорной неуместно-веселый изгиб, словно нэцкэ-эмбрион задумал какую-то крайне остроумную шалость; обломок канцелярского лезвия, давно страдающий от коррозии, но все еще вполне пригодный для тонких деталей, добавил последнюю, и теперь на поверхности стола в ореоле из древесной шелухи сидел именно тот зародыш, несбывшийся мальчишка с похожим на бледный прыщ органом между приклеенных к животу неудобно выгнутых ног. Енох закрыл глаза, очень медленно вытянул руки вперед по обе стороны от законченной фигурки, лег на крышку стола щекой и осторожно расслабил окаменевшие мышцы спины. Опора помогала избавиться от спазма, но боль все равно придет, забрав сладкие тягучие секунды наслаждения от смены позиции, в которой его скованное тело пребывало последние четырнадцать часов.
После приступа он почти моментально вырубился, и пробуждение заставило пожалеть о том, что Енох до сих пор сохраняет статус относительно живого организма. Слабость расплющила его на холодном бетоне словно кроссовок тинейджера – отслужившую свое банку из-под колы. Трое суток без еды брали свое, и он величайшим трудом и напряжением всей имеющейся воли смог добраться до спрятанного в узком подвальном «аппендиксе» санузла, умыть горячее, покрытое неприятной липкой пленкой лицо, и бесконечно долго стоял над маленькой раковиной, вцепившись пальцами в ее покатую кромку. Вода капала с мокрых волос, прятавших его в необходимое сейчас убежище от самого себя, от любой поверхности, которая могла бы отразить его жалкое состояние, пусть зеркала здесь не было уже очень давно, а остатки кафеля он также старательно отколол, явив на свет грубо замазанную кирпичную кладку. Выходить было слишком рано – стоило часам на его левом запястье перемигнуть на восьмерку, как сверху ссыпалось эхо топота множества ног. Там, за пределами его владений, бурлил густой бульон, пахнущий потом, мылом, свежими рубашками, грязными носками, кожаными ботинками, дешевыми духами, хлебом, молоком и кровью. Варево из юных подвижных тел, среди которых нет места для аутсайдеров, слабаков, отщепенцев. Шакалья стая, в которой ни одна глотка не может чувствовать себя защищенной, пусть Говнюк-Апистон сколько угодно утверждает, что это не так. Нужно скоротать время до ночи, и единственный способ отвлечься от собственного паршивого состояния – взять в руки нож и дерево. Что Енох и сделал, предварительно – в бессчетный раз за время своей изоляции – в ответ на безнадежные требования пустого желудка заварив крепкий до вяжущей горечи чай.
Стихали шаги, далекие, приглушенные слоями стен и полов голоса, дом умолкал и пустел, запирая своих обитателей в комнатах с замысловатыми замками, которые далеко не каждый второй умудрялся взломать без следов. Енох не глядя нашарил в ящике стола набор самодельных отмычек, с жадностью и нетерпением провожая глазами каждую сменяющуюся цифру, течение безумно долгих минут, отделяющих его от иллюзорной зыбкой свободы. Апистон знал, что рано или поздно Енох вынужден будет выйти, и оставалось только гадать, наткнется ли он на караульных шавок вроде Милларда или все-таки Птица сегодняшней ночью проявит достаточную бдительность, разогнав своих подопечных по койкам. Ему нужно рискнуть, иначе следующий приступ лишит его возможности двигаться, и тогда... тогда придется лежать здесь в ожидании помощи, и лучше бы ему умереть до того, как его найдут. Дождавшись, когда тускло засветится в уплотнившемся полумраке 2:01, Енох бесшумно подошел к двери и приник к ее шершавой от зазубрин поверхности, вслушиваясь в звенящее пространство по ту ее сторону. Ничего. Молчали и внутренние детекторы интуиции, на которые Енох привык полагаться, бывая снаружи. Он предельно медленно отодвинул смазанную щеколду, вставил ключ в замок, повернул, снова замер. Ничего. Приоткрыв дверь, он выглянул в темноту, растворяющуюся как тушь в чистой воде на верхнем пролете лестницы. Ничего. Вышел, крадучись, сжимая связку с отмычками в кулаке, невротически и бездумно проверяя большим пальцем остроту своего единственного оружия.
Тишина и полутени, в которых его привыкшие к подвальной донной темноте глаза видели каждую мелочь, каждую деталь прошедшего дня: забытая кем-то из младших девочек кукла, сидящая на подоконнике, плечиком в кружевном рукаве прислонившись к залапанному стеклу; множество тонких лент, привязанных к решетке по ту сторону оконной рамы; сдвинутые стулья, скамейка, под которую закатился футбольный мяч, морщины на ковре и надкусанная булка, из которой умело извлекли весь малиновый джем, оставив растерзанный мякиш валяться на столике в гостиной... Путь до кухни он миновал так быстро, как только позволила взвинченная звериная настороженность. Дверь ожидаемо была заперта, но с ней он давно научился справляться в рекордно короткий срок. Скользнув в открывшийся проем, Енох оставил крошечную щель – если кто-то появится в коридоре, он сможет услышать. По крайней мере, ему хотелось надеяться, что услышит. Холодильник, занимающий весь дальний угол кухни, ровно и успокаивающе гудел, призывая исследовать свое содержимое – может быть, ему повезет, и удастся запастись чем-то еще на несколько суток, тем более что заготовки дежурные повара оставляли регулярно каждый вечер. Позавчерашний, судя по отсырелому запаху, нарезанный на ломти пшеничный батон стал его первой наградой за осторожность и риск, а следом за ним – покрытые тонким слоем застывшего жира говяжьи сосиски. Отлично. Желудок отозвался на добытые яства бессовестно громким урчанием, и Енох мысленно приказал ему заткнуться, кромсая толстую сосиску на половины и не намереваясь откладывать ее поедание на какое-то там безопасное, но слишком далекое «потом».
Интуиция и ее дурацкие детекторы были слишком заняты, всеми стрелками указывая на упаковку сливочного сыра и нижний ящик, заполненный мясистыми розовыми томатами. Разумеется, ни черта он не услышал, когда за стеной мягко прокатилась по ковровому ворсу тихая дробь чужих шагов.

+1

6

...Следовало этого ожидать. Конечно, спокойно подремать ему не дали. Это все-таки приют, а он новенький. Джейкоб проснулся, но не подал виду и не открыл глаза, когда ощутил легкий тычок в плечо. Видимо, своим игнорированием он разозлил нарушителя спокойствия: следующий тычок оказался настоящим крепким пинком под лежащий на траве тощий зад. Джейкоб охнул и угрожающе зашипел, резко садясь на мокрой траве, открывая глаза и потирая пострадавшее место. На него смотрела  разномастная компания мальчишек и, кажется, одна девчонка, короткостриженная и в скучном платье неясного цвета, то ли черное, то ли темно-серое. Задирала нос, морщила его. На кармашке платья Портман заметил нашивку "Мелина"...
Но получше присмотреться Джейк решил к насупленному мальчишке, что стоял к нему ближе всех. Среднего роста. Неровно стриженные, волнистые русые волосы с выцветшими кончиками, каре-зеленые глаза. В выцветшей голубой рубашке, затертых вельветовых шортах. Он смотрел со злобой и метал молнии взглядом.
Его нос был оцарапан, а губа крепко разбита.
Похоже, именно в него попал камнем Джейкоб ночью. И этот мальчик заранее его ненавидит. Впрочем, Джейку плевать.
- Что за манеры, Миллард? - послышался чей-то голос из-за спин местной шпаны. Обладателя голоса с такой точки увидеть было нельзя, но вставать Джейкоб не спешил, а вовсе отвернулся ото всех и сделал вид, что сидит на траве и отдыхает.
Наконец, сквозь толпу хулиганов пробрался высокий парень. Наверняка выше Джейка, по крайней мере, сантиметров пять. Короткостриженный шатен, худой и крепкий. И в каких-то странных очках. Кажется, очки пилота. Откуда у него такое?.. вокруг роились пчелы, а на футболке виднелись пятна от меда.
- Здравствуй. Ты новенький? - вопрос ради формальности. Ему не скучно задавать такие? Джейкоб оглядел его и молча кивнул. Говорить с местными ему не хотелось. Да и вообще разговаривать с кем-либо...
Хью протянул руку, и Джейкоб, недоверчиво покосившись, тщетно попытавшись различить его глаза через линзы очков, неохотно принял символическую помощь, сам не зная зачем. Впрочем, в любом случае, поспать здесь, в саду, ему уже не дадут. Джейкоб устало смирился. Поднявшись, он коротко посмотрел на незнакомого парня, который казался слишком взрослым для такого места, глянул на того, кого назвали Миллардом. Тот вдруг попятился, опустив голову, и вскоре исчез в хвосте толпы.
- Приятно познакомиться. Хью Апистон, - назвался пилот-пчеловод и как-то чересчур лучезарно улыбнулся.
Джейк совершенно не понимал, чему радуется этот тип,  и лишь больше нахмурился пожимая вновь протянутую руку.
- Джейкоб Портман, - назвался Джейк несколько осипшим отчего-то голосом. Без всяких формальных сиропностей, без "приятно познакомиться". Нихуя ему тут все не приятно.
Хью бодро предложил показать территорию и дом. Джейк лишь вежливо кивнул и побрел рядом с ним.
Больше он не проронил за день ни слова. И, кажется, его возненавидели все или почти все. Но Джейкобу было плевать. По крайней мере, так ему казалось сейчас.
***
Спать он лег рано. Почти ничего не сделав сегодня, он отчего-то жутко устал. Этот камень лежал на нем со дня смерти дедушки...
И проснулся он неожиданно для себя, от кошмара, почти в два часа ночи. Странный голод и беспокойство сковывали и одновременно подстегивали на ночные приключения. Кошмары не давали отдохнуть ему - он ощущал себя так, словно и не спал.
Еще немного полежав и поняв, что уснуть уже не удастся,  Джейкоб вздохнул, нехотя вылез из-под нагретого одеяла, сунул ноги в тапочки и натянул толстовку, дрожа от холода, чувствуя как все тело покрывается гусиной кожей, которая через миг стала отступать. Осторожно приоткрыв дверь, он скользнул по дому призрачной тенью.
...Наконец, ему удалось добраться до кухни... как вдруг он услышал шорохи.
Там уже кто-то хозяйничал.
Джейкоб открыл дверь и вошел.
...На кухне было темно. Тусклый отсвет телефонного экрана не мог позволить рассмотреть как следует. Но одно Джейк понял: на обеде и ужине этот старожил приюта отсутствовал.
Темные будто немного безумные - и мигом сводящие с ума других - глаза сверкнули в темноте, бледное лицо, по крайней мере, часть его, сияло.
- Т-ты кто? - тупо спросил Джейк, недоуменно пытаясь как можно лучше рассмотреть,  уставился на странного парня... и решил подойти ближе...

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » are you sick like me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC