chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » begin the end


begin the end

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

begin the end

http://s7.uploads.ru/XSD15.gif http://sg.uploads.ru/pyfEB.gif

If I could tear you from the ceiling,
I know the best have tried.
I'd fill your every breath with meaning
And find the place we both could hide.

участники:Victor Nikiforov, Yuri Plisetsky

время и место:Санкт-Петербург, безумные три месяца после

СЮЖЕТ
You don’t believe me,
But you do this every time.
Please don’t drive me blind.
I know you’re broken.

Виктор Никифоров говорит, что никогда его не оставит; сбегает с рассветом.
Виктор Никифоров обещает, что они будут вместе; прячет глаза стыдливо, отмахиваясь, когда телефон в очередной раз звонит, надрываясь противной мелодией, а он не отвечает, отключая звонок, ставит его на беззвучный.
Виктор Никифоров чертовски запутался, ему, несомненно, тяжело и очень сложно решиться на то, чего от него ждут. И он, разумеется, очень испуган.
Это понятно, это, конечно, логично. Но от этого Юре не становится менее больно.

+1

2

Виктор уходит с рассветом, даже не задумываясь о том, насколько это нелепо-мелодраматично, насколько это глупо, по-дурацки, по-детски незрело; Виктор сбегает от взгляда пытливых глаз, ожидающих от него больше и большего, чем он может ему сейчас подарить, сбегает от собственного бессилия, от того, как у него руки опускаются в этой бесконечной борьбе морали и собственного желания. Виктор сбегает от ответственности, которую он обязан нести, от очередного обещания, что впечатывается в память мальчишки точно клеймо. Виктор, невольно залюбовавшись тем, как красив его чёртов принц, легко целует его на прощание, едва касаясь губами губ, и выскальзывает из кровати, чтоб не разбудить не дай Бог, чтобы не потревожить, чтобы уйти незамеченным, избежать долгих разговоров и обид, которые могли бы быть, которые обязательно будут, но которых он уже не застанет.
Виктор сбегает от Юрия, потому что боится, что если он не сделает этого сейчас, то уже никогда не сможет.

В номере спёртый воздух, темно и душно. Виктор, распахнув окно, отправляется в ванную; ни один шампунь, ни один гель для душа, ни один одеколон, как ему кажется, не могут сбить этот запах, которым он насквозь пропитан, который преследует его, дурманит, выдаёт всего с потрохами, поставь перед собой Кацуки задачу раскрыть его. Запах Юрия, что впечатался ему под кожу, кажется, остался с ним теперь навечно.
Его прикосновения, горящие отметинами на коже — их он тоже чувствует, и корит себя за то, что позволил случиться тому, что случилось; что-то тёплое разливается у него в груди, тягучее и тяжелое, что-то, объяснения чему Виктор дать не может, названия которому он не найдёт, сколько бы ни пытался.
— Доброе утро, — стаскивает он одеяло с Юри, заставляя японца обиженно и непонимающе заворочаться, — Я успел выспаться, сходить в душ, привести себя в порядок, а ты всё спишь, Ю-у-у-ри, пожалуй, не стоит тебе больше так пить! — смеётся Никифоров, глядя на то, как Кацуки забавно трёт заспанные глаза; Виктор целует его легко, точно так же, как целовал час назад Юрия.
И не чувствует ничего, кроме этого мрачного и тягучего.
Ничего из того, что он ощущал прежде в его отношении.
И Виктору становится невыносимо страшно.

В его квартире всё по-старому, будто бы ничего не изменилось, но вместе с тем всё стало абсолютно иначе — чужое присутствие ощутимо.
Они с Юри живут здесь теперь вдвоём, перебрались сюда сразу после финала; семейство Кацуки, кажется, лишь облегчённо вздохнуло — на этих двоих продуктов не напасёшься, хорошо, что решили на родине Vitenki задержаться, хоть отдохнуть друг от  друга успеют.
Виктор пытается думать над программой, но у него ничего не выходит. Всё кажется слишком сухим, слишком безжизненным и не настоящим как будто. Виктор хороший друг и идеальный любовник — прекрасен, как и подобает настоящей легенде.
А ещё Виктор сходит с ума, потому что не знает, что ему делать дальше.

Он сам и не понял даже, как это случилось впервые.
— Ты ложишься уже? — спрашивает он у Юри, не дожидаясь ответа, обнимает крепко, целует в щёку, — Я проветриться выйду, нужно подумать над показательным, ну, ты же всё понимаешь, верно? Ты не жди меня, засыпай, я, может, буду поздно совсем. Хочу смотаться к заливу.
Виктор повязывает шарф, надевает пальто, не глядя на озадаченного парня, ступает за дверь — три оборота ключа, лестничные пролёты, Виктор знает, что мысли его далеки от путешествия на побережье.

— Здравствуй, Юрий, не разбудил? Будь добр, открой дверь, я забыл номер твоей квартиры, а под окнами стоять неохота, на улице, кажется, похолодало.
Виктор приносит ему роллы и красное вино, хозяйничает в его квартире, вписывается в интерьер идеально, будто пускает в ней корни.
— Где у тебя бокалы, Юра? Ай, прости, я наступил на хвост твоей ко... КАКОГО ЧЁРТА, УБЕРИ ОТ МЕНЯ ЭТО ЖИВОТНОЕ, ОНА ОТКУСИТ МНЕ НОГУ!

Они смотрят какие-то фильмы, проводят короткие моменты времени вместе. Будто играют в настоящих возлюбленных, устраивают свидания по ночам.
Но Виктор всегда уходит с рассветом.

Виктор, как обещал, не прикасается к Юре, сколько бы тот ни пытался его провоцировать, как ни старался. Виктор держит дистанцию, позволяя себе лишь поцелуи, — почти целомудренные! — и крепкие объятия, в которых чувствуешь, как бьётся чужое сердце в такт твоему же.
Виктор привыкает к нему, с ужасом это осознавая.
Виктору так и не хватает храбрости признаться, что покинув его, он всегда возвращается к ждущему его дома Юри.

В этот вечер ему нездоровится — Виктор укладывает его в постель, оставляет на прикроватном столе лекарство, просит прощения. Виктор говорит, что Юри нужно поспать, просит не переживать за него — программа почти поставлена, остались какие-то жалкие мелочи!
Виктор заводит машину, сбрасывает СМС Юрию о том, что скоро появится, по пути заезжает в ночной магазин, набирает каких-то дурацких вредных сладостей, от которых обязательно испортятся зубы, но Виктору на это совершенно плевать — главное, что они вкусные.
Виктор добирается до Юрия быстро, паркуется через три улицы во дворах, там, где точно никто его не найдёт, а если вдруг и заметят, то не догадаются.

— Прости, что так поздно! — сияет он, вваливаясь в квартиру, спотыкается на пороге, почти падает в объятия будто бы недовольного Юрия — Виктор знает, он рад, но старательно держит лицо в своей излюбленной манере, оттого сам он лишь шире улыбается, — Не мог определиться, какой мармелад нужен: в форме медведей или змейками. Надеюсь, что ты понимаешь — это очень серьёзная причина, с трудом оттуда выбрался!

Виктор, смешливо сощурившись, замирает, а затем притягивает к себе отступившего, было, Юрия, и целует его — долго, устало, несдержанно.
— Я безумно соскучился.

Спустя пару часов они валяются на диване, мармелад съеден, какой-то очередной фильм, который так хотел посмотреть Юра, почти заканчивается. Виктор сонный, лежащий головой на животе Юры, лениво зевает.
— Поставь на паузу, я скоро вернусь, — потягиваясь, Виктор включает свет в уборной, захлопнув дверь, ворчит что-то о кошке Юрия, которая его ненавидит, рассуждает в воздух чего-то об актёрской игре.

Этот вечер — один из тех тёплых вечеров, в которые Виктор будто бы забывается, позволяя себе поверить, что в мире не существует никого больше, кроме них двоих.
И этого сильного, светлого и горячего чувства, прожигающего грудь всё сильнее, стоит лишь ему в очередной раз его увидеть.
Этот вечер — один из тех вечеров, которые многого стоят.
Виктор тот ещё лгун и манипулятор, он и не отрицает. И захотел — не смог бы. Но это, — Виктор убеждён, — единственное настоящее, что сейчас есть в его жизни.
И отказаться от этого Виктор не может, сколько бы он ни пытался.

+2

3

На протяжении трёх месяцев после ночи, когда всё изменилось для них, юный золотой медалист почти научился чувствовать себя счастливым.
Всё идёт как по маслу: Юра покупает себе квартиру, в которую переезжает лишь с котом, всё равно проводит время часто у дедушки в Москве, сбегая обратно в Питер лишь ради ночных свиданий с любовью всей своей жизни; делает это настолько часто, что со временем переезжает полностью, навещая дедушку лишь изредка по выходным, когда Витя однозначно не нагрянет.

Виктор кажется идеальным возлюбленным. Всего лишь нужно не думать о том, что идеален он не только для Юрия. Кацуки Юри из их жизни никуда не пропадает.
Ждёт преданно, совсем размякший и похожий на настоящую жену. Чувства к Кацуки колеблются от раздражения до жалости и обратно.
Плисецкий понимает — положение у того совсем незавидное. Его самого Витька хотя бы не обманывает. По крайней мере, остаётся на это надеяться.

В какой-то момент Юра осознаёт — Никифорову плевать на его возраст, пятнадцать ему, шестнадцать — однохуйственно просто. Да, он достиг возраста согласия, но этот упёртый мужик с пеной у рта будет доказывать, что его сочтут педофилом, если об их отношениях кто-то узнает.

Всё, что им остаётся - тайные встречи, долгие объятия и глубокие поцелуи, которые Плисецкий часто и безуспешно пытается превратить в прелюдию.

Никифоров упрямый, Никифоров самый настоящий баран. Настолько трусливый, что Юре очень хочется ему всё это высказать.
Всё же ему приходится сдерживаться, ведь любовь к Виктору для него дороже всего.

Виктор очень похож на женщину, так однажды думается Юрию. Манипулирует двумя влюблёнными в него придурками, носится между ними, совершенно не зная, чего в итоге жаждет его мечущаяся душа.
Юра старательно делает вид, что не знает, куда тот сбегает по утрам. Старается не представлять, как его возлюбленный возвращается к человеку, с которым состоит в официальных отношениях.

От этого порой становится чертовски горько и больно.
Юра сильный. Юра со всем справляется. Это ведь не он рыдает как маленькая глупая девчонка, закрываясь в ванной от кошки, не выходит оттуда часами, просто стоя под струями душа, пытаясь смыть с себя чувства, разрывающие его изнутри, в итоге обессиленно сползая на влажный кафель, в очередной раз справляясь со сковавшим тело напряжением, думая о нём, конечно же.

• • •

Юра бездумно листает Инстаграм, когда на экране старого айфона появляется оповещение.
Его возлюбленный в своей излюбленной манере решает явиться среди ночи.
Юре пофиг, у Юры завтра выходной, а это означает, что до утра можно не спать.

Он посылает стикер с выставленным средним пальцем сумасшедшему канадцу, пишет Отабеку, что в скайп сегодня не выйдет — залипает уже. Друг не задаёт лишних вопросов, чем безмерно радует уже в который раз.

Юра хватает дефилирующую мимо него кошку, заключая в крепкие объятия, заваливается с ней на диван, утыкаясь лицом в пушистую спину и ждёт прихода гостя как второго пришествия.

Кошка, почуяв неладное заранее, слегка царапает хозяину ключицу, подрываясь за минуту до дверного звонка. Юра подлетает следом, успевший задремать, бежит в уборную, судорожно проверяя, не отпечаталась ли на лице подушка или увесистая кошачья лапа.

Смотрит на себя в зеркало, слегка хлопая ладонями по щекам, чтобы прийти в чувство. Сердце начинает бешено колотиться — так всегда перед долгожданной встречей.

Виктор практически вваливается — Юра успевает его поймать, ворчит что-то о том, что в его возрасте не стоит быть таким резким, улыбается счастливо, пока Витя не видит, утыкаясь губами ему в шею, стягивая с него длинный шерстяной шарф.

Этот вечер — один из многих. Уютный, тёплый, спокойный. Юра почти чувствует себя счастливым, глядя в спину удаляющемуся Виктору, отчаянно стараясь не залипнуть, лёжа на диване, совершенно разморённый от собственных чувств.

Телефон, оставленный на кофейном столике, вибрирует. Юра тянется к нему, щурясь, бледнеет, читая написанное. Словно сковывается в оцепенении на время.
Поднимается с дивана, стучась в двери ванной комнаты, молча протягивает в руки телефон, стараясь не поднимать глаз.

— Пишет, что ему хуже,  — сухо констатирует, сглатывая вставший в горле ком.  — Возвращайся домой.

Их маленький уютный мирок словно рушится. Юре не хочется смотреть ему в глаза, не хочется ничего слушать, хотя он и не надеется услышать ничего.

Виктор всегда так делает — появляется словно вихрь, подхватывает Плисецкого в бешеном танце, кружит и отпускает, швыряя в реальность, исчезая на неопределённое время.

Всё, что остаётся Плисецкому - ожидание.
Порой он думает, что они с Кацуки оба прокляты.
Порой он и сам не понимает, кто из них счастливее — не любить Виктора Никифорова просто невозможно, и они всего лишь откровенны в своих чувствах.
Куда более откровенны чем сам Никифоров.

Кацуки этим вечером снова жалко. Юра отпускает его сам, ничего не говорят. Он знает — так будет правильней.

Отредактировано Yuri Plisetsky (2017-11-14 22:23:15)

+1

4

Виктор слышит, как Крис вздыхает флегматично; почти представляет себе это — закатил глаза, настоящая королева драмы, моргает нарочито медленно, поджимает губы театрально.
— Ты в полной заднице, Витенька, не то чтоб я не знал, что тебе нравится там бывать, но это — совсем другое.
Виктор невесело смеётся, паркуясь во дворе дома, в котором они c Юри живут, чертыхается, когда у него не выходит удобно встать.
— Я знаю, дружище, если бы это было не так, я бы не рассказывал ничего, ну, ты понимаешь. О таком ведь обычно не распространяются.
Кристофф молчит с полминуты, потом, хмыкнув, вкрадчиво спрашивает:
— Скажите, Ваше Величество, как вы собираетесь расхлёбывать это дерьмо дальше? Вам ещё не надоело?

Ответа у Виктора, ожидаемо, нет.
Он, извинившись, отключается, выбирается из машины. Он знает, что Юри давно уже ждёт его, всё ещё не ложился спать, хотя Виктор предлагал ему это сделать, когда уезжал из дома, зная заранее, что ощутимо задержится. Юри всегда ждёт его, даже не глядя на то, что отсутствие Виктора становится всё более долгим, таким очевидным, опасно-необъяснимым.
Юри внимательно слушает всё, что Виктор ему рассказывает, придумывая на ходу причины и воодушевлённо жестикулируя; будто пытается читать по нему то, о чём Виктор не говорит, разгадать, что кроется за его улыбкой, понять и наконец-то увидеть.

Виктор уставший, измотанный, но будто бы даже счастливый. Виктор много говорит, пахнет морозным ветром и дорогим одеколоном, не похожим на тот, что он использовал прежде.
Виктор, почувствовав этот запах и сам, догадывается, чей он, и прежде чем Юри задаст вопрос, жмёт плечами небрежно, будто бы между прочим.
— Заехал в торговый центр, кстати, чувствуешь? Мне даже понравилось, подумываю, может, сменить свой обычный. Ты как считаешь?
Виктор обнимает Юри крепко, отчаянно, словно в последний раз, долго-долго смотрит ему в глаза, точно пытается понять, как он отреагирует, если узнает.
Наконец-то узнает.
— Нет, ничего, — улыбается он, будто вынырнув из собственных мыслей, и тащит Кацуки за собой, — День был долгим, я очень устал. Рад тебя видеть, но сейчас давай будем ложиться, ладно? Завтра куда-нибудь выберемся? У тебя ведь свободный вечер? Твой тренер не будет против? Ах да, погодите... — и целует его нежно-нежно, чувствуя, как в воздухе тают вопросы, что так и не прозвучали, как растворяется непонимание.
Виктор знает — это до следующего его позднего возвращения.
Но не может позволить себе всё же ему признаться.

На следующий день они едут в кино, потом — куда-то на вечеринку в честь помолвки старых знакомых Виктора. Шампанское льётся рекой, отовсюду звучат щелчки и затворы камер. Он улыбается.
Он сжимает в своей руке ладонь Юри, воркует, что-то шепчет ему на ухо почти интимно, стоит слишком близко. Он заставляет щёки Юри наливаться румянцем, а всех окружающих чувствовать себя так, точно они все здесь лишние. Виктору это нравится.

На следующий день в газете появится их совместная фотография, запачатлевшая этот момент; вновь что-то о свадьбе и данных им обещаниях.
Юри будет краснеть, протягивая ему выпуск, отводить глаза, как будто это он в чём-то вдруг провинился. Виктору даже покажется на мгновение, что они вновь вернулись в то время, когда всё начиналось; безграничное счастье, тепло и свет.
И нет никаких недомолвок, и нет ничего, кроме них и их мира.
И сердце забьётся восторженно.

Виктора хватит всего на неделю молчания — он будет рядом с Юри всегда, будет ценить время и мгновения, проведённые вместе. И ни разу никуда не исчезнет, никуда не сорвется, даже не попытается.
— Что? Зачем телефон отключил? Чтобы не донимали, ну, знаешь, чёртова пресса... Да, нужно сменить сим-карту. Кто-то звонил? Да ладно, потом с ними свяжемся.
Виктора хватит на неделю, прежде чем он не поймёт наконец, что всё окончательно было сломано.
Сломано, сломано, сломано, и это уже не исправить.
Виктора хватит на неделю, прежде чем ему снова не станет скучно.
— Прости, мне нужно уехать, я давно не был на льду, забылся с тобой совсем, а пока есть время... Я... Ты знаешь, я потерял форму, потому стоило бы тратить на это больше времени. Не скучай, свинка, я скоро буду.

— Юра, — Виктор звонит, но сталкивается с автоответчиком; не мудрено, учитывая, сколько ему пришло сообщений от самого Плисецкого, когда он наконец удосужился включить телефон, что сейчас мальчишка его активно игнорирует. Виктор сидит на лавочке у парадной квартиры Юрия, пытается вычислить его окна, глядя вверх. Безуспешно набирает номер снова, и снова, и снова.
На улице пасмурно, ветрено, как и полагается Петербургу; Виктор ежится, нервно оглядываясь, поправляет ворот пальто.
Он не отвечает.
Домофон молчит тоже, чего и следовало ожидать. И на что он только надеялся?
Виктор, конечно, допускает возможность, что Юра просто уехал куда-то, но даже если и так, где и с кем он может быть так поздно?
— Юра, просто возьми чёртову трубку! Пожалуйста.

Виктор догадывается, что он был не прав и знает, что не должен был исчезать так резко. Он понимает и то, что мальчишка уже наверняка успел придумать себе что-то дурацкое и, вероятно, смертельно обидеться.
— Но ты ведь был в курсе, — наговаривает он автоответчику, шмыгая носом, успевший замёрзнуть, почти простуженный, но слишком упрямый, чтобы сейчас отступиться, — Что я не могу срываться к тебе ежедневно, ты должен был понимать... - он вдруг осекается, замолкая, будто бы только что понял истину, — Нет, не слушай. Прости меня, Юра, я не хотел, чтобы так вышло, правда. Просто поговори со мной.

Виктору вдруг становится очевидно, что ничего подобного Юра ему не должен — в конце концов, это его личные трудности.
Всё это.
Юра совсем ещё юный, почти что ребёнок, но он без того ведёт себя слишком серьёзно и самоотверженно. Юрий не заслуживает, чтобы с ним так обращались, как ведёт себя он.
Никто из них двоих не заслуживает.
— Если ты хочешь, — в очередной раз говорит Виктор механическому голосу, — Я уеду и больше не появлюсь. В конце концов, это будет честно и справедливо. Всё это закончится.

Виктор звучит так уверенно, будто уже всё решил для себя, будто и впрямь в это верит.
Но никуда не девается.
Он остаётся на месте, дышит на ладони, — забыл дома перчатки, — гипнотизирует здание.
Он не знает, сколько понадобится Юре времени, чтобы простить его, но он планирует ждать здесь столько, сколько потребуется.

Идеальный мир, который он пытался выстроить для себя, забываясь в очередной раз в объятиях Юри, рушится, подобно карточному домику.
Виктор надеялся, что его помешательство пройдёт, испарится, пелена с глаз спадёт, он снова вернётся к тому, что пытался разрушить, они вновь станут теми самыми Виктором-и-Юри, которых нельзя представить друг от друга отдельно. Нельзя и не хочется.
Но он, продрогший до костей, не двигается с места, сидя под окнами Юрия.
Он теперь знает точно: ничто уже невозможно вернуть, всё закончилось безвозвратно, и когда об этом станет известно — лишь дело времени.
И его собственной храбрости.

мои песчаные замки были разрушены
потеряв тебя, я потерял свой единственный дом
чтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделать

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-11-14 21:39:24)

+1

5

Виктор уходит, ничего не сказав на прощание.
Виктор всегда так делает — съёбываясь под утро, совсем трусливо, не подозревая даже, как чутко спит Юрий.

Молчание длится день. Два. Три.
На четвёртый гордость Плисецкого шлёт его нахуй.
Он набирает голосовое в каком-то мессенджере, признаваясь, как сильно соскучился.
Сообщение долго висит в непрочитанных, а после остаётся проигнорированным.

Юра активно старается сделать вид, что ему глубоко похуй.
Тренируется как сумасшедший, соглашается выбираться в свет с Алтыном.
Отабек всегда рядом — идеальный друг, всегда поддержит и не задаст лишних вопросов.

Ещё пару дней Юра закидывает своего тайного несостоявшегося любовника сообщениями, твердя о том, как он заебал, и как сильно по нему соскучились.
Никифоров игнорирует его. А Юра случайно натыкается на их совместное с Кацуки фото. Всё встаёт на свои места. Трусость снова берёт над Никифоровым верх.

Айфон привычно летит в стенку, недавно приклеенное стекло вдребезги — Юре похуй, у него таких пачка, на Али они почти что задаром, само то, чтобы справляться с мудачеством бойфренда.

Словно он у него был.

Виктор ведь до сих пор состоял в серьёзных отношениях, был практически помолвлен.
А кем был для него Плисецкий?
Всего лишь отдушина. Маленький котёнок для игр большого мальчика, когда тому наскучит весь оставшийся мир.

В какой-то момент просто становится похуй. Юра набирает Отабека, чертыхаясь — забыл заменить стекло, ну и хер на него, опять же.

— Меня всё заебало, — лаконично фыркает в трубку. — Давай нажрёмся, пожалуйста.

Виктор вырубает свой телефон, и это становится последней каплей.

Юре очень хочется послать всё к чертям — Никифорова в первую очередь, причём раз и навсегда. Но он настолько размяк от своих чувств за эти три месяца, что не может этого сделать.

В номере Алтына пахнет сладостями и пряностями — казах заказывает кучу всякой фигни вроде «осеннего латте», откармливает Юру имбирными пряниками и слушает его ругань с улыбкой.
Юре порой кажется, что Отабек ведёт себя как старший брат, заботящийся о нерадивой младшей сестрице, полюбившей одного мудака. По крайней мере, отношение друга видится ему именно таким.

Они опустошают весь минибар, в основном этим занимается Юра. Налакавшись изрядно, признаётся другу в любви к одному «всем известному мудаку», имён не называя — да оно и не требуется.

Выговорившись и выплакавшись на славу, он засыпает на диване перед телеком, бережно укрытый двумя пледами.

С утра голова почти не болит, он привычно набирает дедушку, смеётся ему в трубку бесконечно, говорит, что жутко счастлив в Питере, но скучает чертовски. Обещает приехать на выходные, делая попутно глотки заботливо предоставленной минералки и широко улыбается.

О Вите он практически не думает.
В конце концов, этот мужик достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать свои проблемы.
Юрка, конечно, любит его до безумства — но вытирать о себя ноги не позволит.

Домой он возвращается поздно — вечерний сеанс в кино длится до сумерек, от метро ещё десять минут шагать до двора, спешить ему некуда, идёт он медленно, по пути заруливая в магазин.

Возле подъезда на лавочке сидит этот мудак, выглядящий так, словно сейчас превратится в настоящую ледышку.

Совсем как его грёбанное сердце.

Юрий подходит к нему молча. Стоит с пару мгновений рядом, пока его горе-любовник, кажется, дремлет. Видимо, совсем ебанулся и решил простудиться. Деструктивный дурак Виктор.

— Не спи  —  замёрзнешь.

Носок ботинка удачно проходится по обтянутому светлой тканью брюк колену, вызывая невольную улыбку на губах Плисецкого.

Он тянется к карману, звенит ключами, отчаянно пытаясь понять, что этот человек забыл возле его дома.

—  Если пытался меня доораться, ты, видимо, забыл,  — остаётся только хмыкнуть  —  внимательность Никифорова как всегда выше всяких похвал. —  Мои окна с другой стороны.

Хочется орать на него. Пиздить как сумасшедшему. Но единственное, что Юра делает — разочарованно выдыхает, отворачиваясь резко и направляясь к подъезду.

Он ведь знает, как это бывает  — едва Виктор очухается, сразу сгребёт в объятия, а он, Юра, и слова против сказать не сможет. Растает в этих руках словно хрупкая ёбаная снежинка, ощутившая тепло человеческих рук.

— Еблан ты, Витя, — матерное признание приглушено звуком открывающейся подъездной двери — Юра старается быть спокойным, но чувствует, что вот-вот и его прорвёт. — Самый настоящий еблан.

Внезапный приступ тошноты подступает к его горлу — не чёртово похмелье, нет, ему просто вдруг становится чертовски противно от всей этой ситуации.
Он перелетает лестничные пролёты вверх, игнорируя лифт и оставшегося позади Никифорова. Оставляет дверь в квартиру открытой, скидывает с себя верхнюю одежду, швыряя пакет с едой на столик в прихожей, чтобы сразу же скрыться в ванной.
Юра смотрит на себя в зеркало и словно не узнаёт. Унылое ебало — иначе и не скажешь. Так себе фея.

Совершенно иррационально хочется закатить истерику, и сдерживаться словно уже нет сил.

Он включает воду, умывается наспех, снова пялится на своё лицо, прежде чем вернуться. Виктор, наверняка, уже доплёлся.
Нашарив махровое полотенце и промокнув им волосы, Плисецкий возвращается, словно ни в чём не бывало.

— Устал играть в семейную жизнь и соскучился по юному неполноценному любовнику, а, Вить?

Он и впрямь выглядит довольно жалко. Снова. Влажные волосы липнут к лицу, взгляд почти неживой, да и сам он — не очень.

Но ему чертовски хочется поцеловать замёрзшие губы, хоть здравый смысл твердит лишь о том, что пришло время расставить все точки.
А до этого момента никаких поцелуев. Лавочка закрыта.

К чёрту Виктора Никифорова.

+1

6

Виктор не помнит, как звали того мальчика, — палящее солнце Испании, его смуглая кожа и улыбка кинозвезды, — он был сразу после Криса, появился так же внезапно, как и исчез в итоге. Виктор не помнит, откуда он родом, как жил — спортсмен какой-то, случайно встретились.
И, как это водится, закрутилось.
Такие вещи принято называть курортными романами — находить на свою голову, а потом и не вспоминать никогда, точно не было.
Виктор ничего-ничего-ничего о нём больше не знает.
Не помнит. Ни о чём рассказать не может.
Кроме того хмурого вечера, когда они снова встретились.

Он возвращался, кажется, с тренировки; заехали с Георгием в бар, пропустили по паре бокалов пива. Хмельной и весёлый, он бы и не заметил никого, если бы его не окликнули.
Лицо его было смутно знакомо.
— Мы где-то встречались? Вы, может, поклонник? Фото на память?..

Мальчишка, бледный, как сама смерть, в тонкой ветровке не по сезону. Как потом выяснилось, он провёл у его парадной несколько часов, простудился до пневмонии — об этом ему после рассказали товарищи по льду, знающие этого беднягу.
— Я... Я всё не мог выбросить тебя из головы, а потом случайно увидел по телевизору, решил приехать в Россию, жду тебя с самого утра... Витя, ты...
— Прости. Я... Ну. Я тебя не помню.

Мальчик что-то кричал ему вслед, скулил у двери в квартиру.
Виктор сидел по другую сторону, слушал, как тот рыдает, хлестал из бутылки виски.
Виктору тогда было за него отвратительно-стыдно, кошмарно неловко.
Виктор думал над тем, до чего же людей доводить эта любовь — и за что её только так превозносят?
Утром, зевая, потягиваясь, точно кот на солнце, он открыл дверь, чтобы выбросить мусор, а увидел этого идиота — проторчал здесь всю ночь, сидя на ледяном полу; полыхал от температуры и стресса.
— Иди домой, — Виктор потрепал его по голове, — Нет, правда. Я к тебе ничего не чувствую. Дурак, что приехал.

Когда Виктор вернулся домой, его там уже не было — только письмо оставил, написанное, вероятно, на коленке здесь же.
Признания в вечной любви перемежались с проклятиями и обещаниями, что он однажды об этом вспомнил.

Знал бы этот мальчишка сейчас, как он тогда оказался прав, он бы, верно, обрадовался.

Виктору кажется, что всё, что с ним происходит — расплата за всё былое; всё повторяется, меняются только лица и роли, этим лицам принадлежащие.
Закон бумеранга.
Ведь всё возвращается. Всё, чёрт возьми, всегда возвращается.

Виктор сидит у входной двери в парадную Юрия, кажется, час четвёртый, и будто бы даже уже не чувствует собственного тела. Оно, пожалуй, и к лучшему — когда ещё ощущалось, было кошмарно холодно.
Потом всё прекратилось и стало полегче.
Виктор водит пальцем по экрану смартфона, коротая время в какой-то дурацкой игрушке, время от времени набирает номер Юрия, ставит на громкую связь; сверлит экран уставшим тяжелым взглядом, и сбрасывает, заслышав дурацкий автоответчик.
Виктор и не замечает, как ему становится тепло и спокойно — сознание отключается, и он, разморенный и задремавший, плывёт куда-то.
Отсюда подальше, наверное. Куда угодно.
Выводит его из этой опасной неги чей-то упрямой голос и увесистый, ощутимый, пинок.
— Что за х... — успевает осклабиться он, резко вскакивая, — А, это ты, Юрий... О боже, Юрий!

Юра выглядит так, точно умер, а потом вдруг его воскресили, решив, что эта идея будет отличной — мешки под глазами, усталый вид, и, кажется, запах перегара?
— И где тебя черти носили?

Юрий не реагирует.
Совсем.
Никак на него не реагирует.
Будто его и не существует вовсе; будто он здесь один.
Бросает короткую едкую фразу лишь, пропитанную горечью и разочарованием, а потом отворачивается, точно его, Виктора, действительно не существует.
— Я звонил тебе, я не кричал... Да постой же ты, Юра!

Виктор срывается следом за побледневшим подростком, едва успевает придержать парадную дверь, прежде чем та захлопнется.
Юра оказывается у квартиры быстрее ветра, — юность берёт своё, в скорости он его превосходит, — мгновенно скрывается в ванной.
— ЮРИЙ, ЧТО ЗА ДЕРЬМО? — кричит Виктор, захлопывая за собой входную дверь, закрывается привычно на два оборота. Вежливо скинув одежду и обувь, тщетно дёргает ручку ванной — та, разумеется, не поддаётся, — Надеюсь, что ты в порядке!

Виктор злится. Виктор в смятении. Виктор чувствует себя виновато и знает, что всё это — плоды его ошибок, его трусости, его лжи, его безответственности.
Его же слабости, в которой он даже сам себе не признаётся.
Трусливый поверженный монарх, добровольно покинувший собственное королевство.
Виктор прислушивается к тишине — плеск воды в ванной обнадёживает.
— Надеюсь, что дождусь, пока ты оттуда выберешься! — кричит он в никуда, и ставит заботливо на кухне чайник.

Виктора знобит, и реальность ему кажется невыносимо тяжёлой, будто бы несуществующей — перед глазами всё тает, точно мороженое, что уронили на асфальт, расплывается под знойным палящим солнцем.
Виктор старается держаться, дожидается Юрия — не представляет даже, как со стороны горят огнём его щёки, контрастируя с привычной бледностью кожи. Виктор не чувствует этого — не чувствует ничего, кроме злости и раздражения.
Виктору кажется, что всему виной Юрий, хотя в глубине души он понимает — злится он лишь на себя и никак иначе.
Виктор оборачивается к нему, когда Юрий наконец изволит выбраться, Виктор готов разразиться нескончаемым потоком занудной брани о правилах поведения в его, Юрия, возрасте, но замирает, увидев Плисецкого.
Столкнувшись с его взглядом. Пустым, безнадёжно отчаявшимся.

Ругаться совсем не хочется.
Хочется сжать его в объятиях — обещать, что всё будет хорошо. И, что главное, сдерживать свои обещания. Хочется целовать его, верящего в то, что у них будет совместное «завтра», не отпускать больше даже и на минуту. Хочется быть с ним рядом и защищать его от всего, что может его травмировать.

Правда, в первую очередь его придётся тогда защитить от себя самого.
И с этим, Виктор, конечно же не в состоянии справиться.

— Юра... — выдыхает он горячечно; Плисецкий кажется потерянным, растерянным и напуганным, — Не говори так, — Никифоров морщится — ему и впрямь неприятно подобное слышать. Он знает, насколько Плисецкий хорош, и это его самоуничижение попросту обескураживает — откуда только взялось? — Я просто... Чёрт, я запутался, Юра, прости, я очень запутался.

Никифоров делает шаг навстречу Плисецкому, пытается обнять его, как это обычно бывает, когда он в чем-то проштрафится — это всегда работает безотказно.
Только голова вдруг становится ватной, а земля из-под ног выбивается.
Всё резко кружится, и прежде чем Виктор отключится окончательно, он успевает подумать о том, что всё это будет очень неловко, ведь что он делал здесь, дома у Юрия, объяснить скорой помощи и Кацуки он вряд ли сможет, если это потребуется.
Всё будет кончено.
Всё будет так нелепо и так по-идиотски кончено.
И, что самое страшное, Виктор такому раскладу будто бы радуется.

Потом становится тихо.

+1

7

Юра и впрямь разбит. И сломлен. Он любит по-настоящему. И это чувство похоже на саморазрушение.
Видимо, он — мазохист. Никак иначе не объяснить, почему его грёбанное сердце не может забыть этого эгоистичного ублюдка.

Юра не сразу поднимает взгляд, чтобы заметить, что не всё в порядке с этим идиотом.
Виктор обнимает его нежно, Виктор всегда так делает, когда безнадёжно проёбывается.

Юра любит его безумно, но совершенно не собирается позволять обращаться с собой как с тряпкой. Если Кацуки нравится роль жертвы, то ему совершенно нет.

— Витя, послушай меня, — начинает он, пока не понимает, что Виктор в его руках будто бы не реагирует, а тело его тяжелеет. — Эй, Витя, что за хуйня!

Виктор-блядский-Никифоров вырубается прямо в его объятиях, и Юре почти не нужно прилагать усилия, чтобы дотащить его до дивана — шок даёт о себе знать, адреналин позволяет ощущать себя всесильным. Виктор, кажется, без сознания, его щёки горят, и с бледностью кожи это и впрямь контрастирует нездорово.
Чертыхнувшись, он хватается за айфон — сдирает чёртово стекло, пошедшее мелкими трещинами паутинки, судорожно набирает «скорую».

Бригада успевает примчаться в течение десяти минут, за это время Плисецкий успевает брызнуть на лицо бессознательного фигуриста водой из распылителя, понять, что это не действует; сбегает в ванную и вернуться с влажным полотенцем, водрузив его на лоб болезного, склоняется над ним сам, бесконечно щупает пульс и ловит губами дыхание, целуя отчаянно бледные губы и молясь всем богам, лишь бы всё с ним было хорошо.

Плисецкий понимает, что никакого серьёзного разговора у них не будет.
Ему, кажется, сейчас даже плевать.
Лишь бы Виктор пришёл в себя.

Люди в халатах выглядят серьёзно, носятся со своими трубками и белыми чемоданчиками. Юра успевает лишь смотреть, хлопая глазами. Злится чертовски от собственного бессилия.

Выдыхает успокоенно, когда слышит вердикт «всё будет в порядке». Витю даже в больницу не забирают — врачи рекомендуют покой и постельный режим, это можно обеспечить и у него дома.

После отъезда комиссии по спасению его возлюбленного, Юрка со всех ног бежит в круглосуточную аптеку, расположенную  — благо  — в соседнем доме.

Мужики из дежурной бригады помогли перенести эту чёртову ледяную королеву на кровать Юрия, и беспокоиться о его удобстве не требовалось.

Витя спал сном младенца, проснувшись лишь через пару часов. Смотрел на него не до конца открытыми глазами. Выглядел трогательно, словно маленький котёнок, впервые взглянувший на мир.

Сердце защемило от умиления. Плисецкий привычно фыркнул что-то нецензурное, склоняясь и целуя возлюбленного глубоко, после сползая лицом ему на грудь, укладываясь сверху и надёжно пригвоздив собой к постели.

— Сколько ты ждал меня, дебил?  — фыркнул он, горя от смущения и ласково касаясь губами кожи обнажённой шеи. — Как ты умудрился заполучить переохлаждение?

Сердце стучало как бешеное, а всё, что делал Юрий — слушал удары чужого, прижавшись ухом к груди Никифорова.

— Врачи обещали, что ты поправишься, но если будет хуже, Витя, я лично отвезу тебя в больницу, ты меня понял?

Витя, кажется, и впрямь понял.

Юра не помнит, как именно всё вышло — он ведь обещал себе не засыпать. Но проснулся ещё до рассвета, лежащий сверху на Викторе. Испугавшись, подлетел — Витя спал, но его щёки снова казались горячими, хотя лоб был куда прохладнее.

Юра не сразу осознал, что всё в порядке.

У Виктора просто был утренний стояк. И это почти в тридцать лет.

Зажав себе рот, чтобы не ржать в голос, Юра с минуту сидел и просто пялился на него; Виктор был красив до неприличия — серебристые пряди на подушке, чуть приоткрытые губы, лёгкий румянец на щеках.
Выдохнув шумно от такой картины, Плисецкий попытался взять себя в руки. Получалось плохо. В итоге решил, что брать в руки нужно не его.

Он целовал возлюбленного спящим бессчётное количество — Виктор никогда от такого не просыпался.

Его предусмотрительно оставили в одном белье и рубашке, и сейчас особого труда приспустить его не составило.

Юрий замер от предвкушения. Обнажённым Виктора он уже видел, но никогда не видел так близко.
Опыта у него тоже никакого не было, но он надеялся, что энтузиазма хватит сполна, чтобы покрыть все пробелы в практике.

Целовать спящего Виктора всегда было сродни его личному фетишу — он был таким покорным и податливым, что хотелось кричать.
Юрий целовал его, начав с губ; целовал неистово, на что получал лишь одобрительные стоны. Витя, кажется, так и не проснулся.

Полуобнажённым он выглядел ещё более соблазнительно: Юра расстегнул каждую пуговицу, провёл языком от шеи до пупка, и замер, прижавшись губами к низу живота.
Он знал, когда Виктор придёт в себя — разозлится, но, кажется, ему было не до здравого смысла.

Невозможно думать ни о чём другом, когда прямо перед тобой лежит самый красивый человек на Земле.
Юра жмурился, готовый ко всему; наплевавший на всё, прижимаясь губами к прижатому к животу члену Никифорова, смелея сразу же, вобрал головку в рот.

Юра знал — Виктор проснётся, и на него обязательно посыпятся крики и тонна осуждения.
Жмурился сильнее, обнажая головку губами и вбирая за щеку. Витя продолжал стонать во сне, но голос его звучал практически недовольно. Так было всегда, когда его будили.

Оставалось лишь надеяться, что огребёт Юра не за внеплановый минет.
С другой стороны, какого чёрта он вообще должен чувствовать себя виноватым за то, что решил доставить удовольствие своему любимому человеку?

Наплевав на возможные последствия, Плисецкий продолжил своё увлекательное занятие. Даже если Виктор проснётся и начнутся нравоучения, он его выслушает и с членом во рту.
И хера с два отпустит. Не только сейчас. Никогда больше не отпустит Виктора-блядского-Никифорова.

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » begin the end


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC