chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » begin the end


begin the end

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

begin the end

http://s7.uploads.ru/XSD15.gif http://sg.uploads.ru/pyfEB.gif

If I could tear you from the ceiling,
I know the best have tried.
I'd fill your every breath with meaning
And find the place we both could hide.

участники:Victor Nikiforov, Yuri Plisetsky

время и место:Санкт-Петербург, безумные три месяца после

СЮЖЕТ
You don’t believe me,
But you do this every time.
Please don’t drive me blind.
I know you’re broken.

Виктор Никифоров говорит, что никогда его не оставит; сбегает с рассветом.
Виктор Никифоров обещает, что они будут вместе; прячет глаза стыдливо, отмахиваясь, когда телефон в очередной раз звонит, надрываясь противной мелодией, а он не отвечает, отключая звонок, ставит его на беззвучный.
Виктор Никифоров чертовски запутался, ему, несомненно, тяжело и очень сложно решиться на то, чего от него ждут. И он, разумеется, очень испуган.
Это понятно, это, конечно, логично. Но от этого Юре не становится менее больно.

+2

2

Виктор уходит с рассветом, даже не задумываясь о том, насколько это нелепо-мелодраматично, насколько это глупо, по-дурацки, по-детски незрело; Виктор сбегает от взгляда пытливых глаз, ожидающих от него больше и большего, чем он может ему сейчас подарить, сбегает от собственного бессилия, от того, как у него руки опускаются в этой бесконечной борьбе морали и собственного желания. Виктор сбегает от ответственности, которую он обязан нести, от очередного обещания, что впечатывается в память мальчишки точно клеймо. Виктор, невольно залюбовавшись тем, как красив его чёртов принц, легко целует его на прощание, едва касаясь губами губ, и выскальзывает из кровати, чтоб не разбудить не дай Бог, чтобы не потревожить, чтобы уйти незамеченным, избежать долгих разговоров и обид, которые могли бы быть, которые обязательно будут, но которых он уже не застанет.
Виктор сбегает от Юрия, потому что боится, что если он не сделает этого сейчас, то уже никогда не сможет.

В номере спёртый воздух, темно и душно. Виктор, распахнув окно, отправляется в ванную; ни один шампунь, ни один гель для душа, ни один одеколон, как ему кажется, не могут сбить этот запах, которым он насквозь пропитан, который преследует его, дурманит, выдаёт всего с потрохами, поставь перед собой Кацуки задачу раскрыть его. Запах Юрия, что впечатался ему под кожу, кажется, остался с ним теперь навечно.
Его прикосновения, горящие отметинами на коже — их он тоже чувствует, и корит себя за то, что позволил случиться тому, что случилось; что-то тёплое разливается у него в груди, тягучее и тяжелое, что-то, объяснения чему Виктор дать не может, названия которому он не найдёт, сколько бы ни пытался.
— Доброе утро, — стаскивает он одеяло с Юри, заставляя японца обиженно и непонимающе заворочаться, — Я успел выспаться, сходить в душ, привести себя в порядок, а ты всё спишь, Ю-у-у-ри, пожалуй, не стоит тебе больше так пить! — смеётся Никифоров, глядя на то, как Кацуки забавно трёт заспанные глаза; Виктор целует его легко, точно так же, как целовал час назад Юрия.
И не чувствует ничего, кроме этого мрачного и тягучего.
Ничего из того, что он ощущал прежде в его отношении.
И Виктору становится невыносимо страшно.

В его квартире всё по-старому, будто бы ничего не изменилось, но вместе с тем всё стало абсолютно иначе — чужое присутствие ощутимо.
Они с Юри живут здесь теперь вдвоём, перебрались сюда сразу после финала; семейство Кацуки, кажется, лишь облегчённо вздохнуло — на этих двоих продуктов не напасёшься, хорошо, что решили на родине Vitenki задержаться, хоть отдохнуть друг от  друга успеют.
Виктор пытается думать над программой, но у него ничего не выходит. Всё кажется слишком сухим, слишком безжизненным и не настоящим как будто. Виктор хороший друг и идеальный любовник — прекрасен, как и подобает настоящей легенде.
А ещё Виктор сходит с ума, потому что не знает, что ему делать дальше.

Он сам и не понял даже, как это случилось впервые.
— Ты ложишься уже? — спрашивает он у Юри, не дожидаясь ответа, обнимает крепко, целует в щёку, — Я проветриться выйду, нужно подумать над показательным, ну, ты же всё понимаешь, верно? Ты не жди меня, засыпай, я, может, буду поздно совсем. Хочу смотаться к заливу.
Виктор повязывает шарф, надевает пальто, не глядя на озадаченного парня, ступает за дверь — три оборота ключа, лестничные пролёты, Виктор знает, что мысли его далеки от путешествия на побережье.

— Здравствуй, Юрий, не разбудил? Будь добр, открой дверь, я забыл номер твоей квартиры, а под окнами стоять неохота, на улице, кажется, похолодало.
Виктор приносит ему роллы и красное вино, хозяйничает в его квартире, вписывается в интерьер идеально, будто пускает в ней корни.
— Где у тебя бокалы, Юра? Ай, прости, я наступил на хвост твоей ко... КАКОГО ЧЁРТА, УБЕРИ ОТ МЕНЯ ЭТО ЖИВОТНОЕ, ОНА ОТКУСИТ МНЕ НОГУ!

Они смотрят какие-то фильмы, проводят короткие моменты времени вместе. Будто играют в настоящих возлюбленных, устраивают свидания по ночам.
Но Виктор всегда уходит с рассветом.

Виктор, как обещал, не прикасается к Юре, сколько бы тот ни пытался его провоцировать, как ни старался. Виктор держит дистанцию, позволяя себе лишь поцелуи, — почти целомудренные! — и крепкие объятия, в которых чувствуешь, как бьётся чужое сердце в такт твоему же.
Виктор привыкает к нему, с ужасом это осознавая.
Виктору так и не хватает храбрости признаться, что покинув его, он всегда возвращается к ждущему его дома Юри.

В этот вечер ему нездоровится — Виктор укладывает его в постель, оставляет на прикроватном столе лекарство, просит прощения. Виктор говорит, что Юри нужно поспать, просит не переживать за него — программа почти поставлена, остались какие-то жалкие мелочи!
Виктор заводит машину, сбрасывает СМС Юрию о том, что скоро появится, по пути заезжает в ночной магазин, набирает каких-то дурацких вредных сладостей, от которых обязательно испортятся зубы, но Виктору на это совершенно плевать — главное, что они вкусные.
Виктор добирается до Юрия быстро, паркуется через три улицы во дворах, там, где точно никто его не найдёт, а если вдруг и заметят, то не догадаются.

— Прости, что так поздно! — сияет он, вваливаясь в квартиру, спотыкается на пороге, почти падает в объятия будто бы недовольного Юрия — Виктор знает, он рад, но старательно держит лицо в своей излюбленной манере, оттого сам он лишь шире улыбается, — Не мог определиться, какой мармелад нужен: в форме медведей или змейками. Надеюсь, что ты понимаешь — это очень серьёзная причина, с трудом оттуда выбрался!

Виктор, смешливо сощурившись, замирает, а затем притягивает к себе отступившего, было, Юрия, и целует его — долго, устало, несдержанно.
— Я безумно соскучился.

Спустя пару часов они валяются на диване, мармелад съеден, какой-то очередной фильм, который так хотел посмотреть Юра, почти заканчивается. Виктор сонный, лежащий головой на животе Юры, лениво зевает.
— Поставь на паузу, я скоро вернусь, — потягиваясь, Виктор включает свет в уборной, захлопнув дверь, ворчит что-то о кошке Юрия, которая его ненавидит, рассуждает в воздух чего-то об актёрской игре.

Этот вечер — один из тех тёплых вечеров, в которые Виктор будто бы забывается, позволяя себе поверить, что в мире не существует никого больше, кроме них двоих.
И этого сильного, светлого и горячего чувства, прожигающего грудь всё сильнее, стоит лишь ему в очередной раз его увидеть.
Этот вечер — один из тех вечеров, которые многого стоят.
Виктор тот ещё лгун и манипулятор, он и не отрицает. И захотел — не смог бы. Но это, — Виктор убеждён, — единственное настоящее, что сейчас есть в его жизни.
И отказаться от этого Виктор не может, сколько бы он ни пытался.

+3

3

На протяжении трёх месяцев после ночи, когда всё изменилось для них, юный золотой медалист почти научился чувствовать себя счастливым.
Всё идёт как по маслу: Юра покупает себе квартиру, в которую переезжает лишь с котом, всё равно проводит время часто у дедушки в Москве, сбегая обратно в Питер лишь ради ночных свиданий с любовью всей своей жизни; делает это настолько часто, что со временем переезжает полностью, навещая дедушку лишь изредка по выходным, когда Витя однозначно не нагрянет.

Виктор кажется идеальным возлюбленным. Всего лишь нужно не думать о том, что идеален он не только для Юрия. Кацуки Юри из их жизни никуда не пропадает.
Ждёт преданно, совсем размякший и похожий на настоящую жену. Чувства к Кацуки колеблются от раздражения до жалости и обратно.
Плисецкий понимает — положение у того совсем незавидное. Его самого Витька хотя бы не обманывает. По крайней мере, остаётся на это надеяться.

В какой-то момент Юра осознаёт — Никифорову плевать на его возраст, пятнадцать ему, шестнадцать — однохуйственно просто. Да, он достиг возраста согласия, но этот упёртый мужик с пеной у рта будет доказывать, что его сочтут педофилом, если об их отношениях кто-то узнает.

Всё, что им остаётся - тайные встречи, долгие объятия и глубокие поцелуи, которые Плисецкий часто и безуспешно пытается превратить в прелюдию.

Никифоров упрямый, Никифоров самый настоящий баран. Настолько трусливый, что Юре очень хочется ему всё это высказать.
Всё же ему приходится сдерживаться, ведь любовь к Виктору для него дороже всего.

Виктор очень похож на женщину, так однажды думается Юрию. Манипулирует двумя влюблёнными в него придурками, носится между ними, совершенно не зная, чего в итоге жаждет его мечущаяся душа.
Юра старательно делает вид, что не знает, куда тот сбегает по утрам. Старается не представлять, как его возлюбленный возвращается к человеку, с которым состоит в официальных отношениях.

От этого порой становится чертовски горько и больно.
Юра сильный. Юра со всем справляется. Это ведь не он рыдает как маленькая глупая девчонка, закрываясь в ванной от кошки, не выходит оттуда часами, просто стоя под струями душа, пытаясь смыть с себя чувства, разрывающие его изнутри, в итоге обессиленно сползая на влажный кафель, в очередной раз справляясь со сковавшим тело напряжением, думая о нём, конечно же.

• • •

Юра бездумно листает Инстаграм, когда на экране старого айфона появляется оповещение.
Его возлюбленный в своей излюбленной манере решает явиться среди ночи.
Юре пофиг, у Юры завтра выходной, а это означает, что до утра можно не спать.

Он посылает стикер с выставленным средним пальцем сумасшедшему канадцу, пишет Отабеку, что в скайп сегодня не выйдет — залипает уже. Друг не задаёт лишних вопросов, чем безмерно радует уже в который раз.

Юра хватает дефилирующую мимо него кошку, заключая в крепкие объятия, заваливается с ней на диван, утыкаясь лицом в пушистую спину и ждёт прихода гостя как второго пришествия.

Кошка, почуяв неладное заранее, слегка царапает хозяину ключицу, подрываясь за минуту до дверного звонка. Юра подлетает следом, успевший задремать, бежит в уборную, судорожно проверяя, не отпечаталась ли на лице подушка или увесистая кошачья лапа.

Смотрит на себя в зеркало, слегка хлопая ладонями по щекам, чтобы прийти в чувство. Сердце начинает бешено колотиться — так всегда перед долгожданной встречей.

Виктор практически вваливается — Юра успевает его поймать, ворчит что-то о том, что в его возрасте не стоит быть таким резким, улыбается счастливо, пока Витя не видит, утыкаясь губами ему в шею, стягивая с него длинный шерстяной шарф.

Этот вечер — один из многих. Уютный, тёплый, спокойный. Юра почти чувствует себя счастливым, глядя в спину удаляющемуся Виктору, отчаянно стараясь не залипнуть, лёжа на диване, совершенно разморённый от собственных чувств.

Телефон, оставленный на кофейном столике, вибрирует. Юра тянется к нему, щурясь, бледнеет, читая написанное. Словно сковывается в оцепенении на время.
Поднимается с дивана, стучась в двери ванной комнаты, молча протягивает в руки телефон, стараясь не поднимать глаз.

— Пишет, что ему хуже,  — сухо констатирует, сглатывая вставший в горле ком.  — Возвращайся домой.

Их маленький уютный мирок словно рушится. Юре не хочется смотреть ему в глаза, не хочется ничего слушать, хотя он и не надеется услышать ничего.

Виктор всегда так делает — появляется словно вихрь, подхватывает Плисецкого в бешеном танце, кружит и отпускает, швыряя в реальность, исчезая на неопределённое время.

Всё, что остаётся Плисецкому - ожидание.
Порой он думает, что они с Кацуки оба прокляты.
Порой он и сам не понимает, кто из них счастливее — не любить Виктора Никифорова просто невозможно, и они всего лишь откровенны в своих чувствах.
Куда более откровенны чем сам Никифоров.

Кацуки этим вечером снова жалко. Юра отпускает его сам, ничего не говорят. Он знает — так будет правильней.

Отредактировано Yuri Plisetsky (2017-11-14 22:23:15)

+2

4

Виктор слышит, как Крис вздыхает флегматично; почти представляет себе это — закатил глаза, настоящая королева драмы, моргает нарочито медленно, поджимает губы театрально.
— Ты в полной заднице, Витенька, не то чтоб я не знал, что тебе нравится там бывать, но это — совсем другое.
Виктор невесело смеётся, паркуясь во дворе дома, в котором они c Юри живут, чертыхается, когда у него не выходит удобно встать.
— Я знаю, дружище, если бы это было не так, я бы не рассказывал ничего, ну, ты понимаешь. О таком ведь обычно не распространяются.
Кристофф молчит с полминуты, потом, хмыкнув, вкрадчиво спрашивает:
— Скажите, Ваше Величество, как вы собираетесь расхлёбывать это дерьмо дальше? Вам ещё не надоело?

Ответа у Виктора, ожидаемо, нет.
Он, извинившись, отключается, выбирается из машины. Он знает, что Юри давно уже ждёт его, всё ещё не ложился спать, хотя Виктор предлагал ему это сделать, когда уезжал из дома, зная заранее, что ощутимо задержится. Юри всегда ждёт его, даже не глядя на то, что отсутствие Виктора становится всё более долгим, таким очевидным, опасно-необъяснимым.
Юри внимательно слушает всё, что Виктор ему рассказывает, придумывая на ходу причины и воодушевлённо жестикулируя; будто пытается читать по нему то, о чём Виктор не говорит, разгадать, что кроется за его улыбкой, понять и наконец-то увидеть.

Виктор уставший, измотанный, но будто бы даже счастливый. Виктор много говорит, пахнет морозным ветром и дорогим одеколоном, не похожим на тот, что он использовал прежде.
Виктор, почувствовав этот запах и сам, догадывается, чей он, и прежде чем Юри задаст вопрос, жмёт плечами небрежно, будто бы между прочим.
— Заехал в торговый центр, кстати, чувствуешь? Мне даже понравилось, подумываю, может, сменить свой обычный. Ты как считаешь?
Виктор обнимает Юри крепко, отчаянно, словно в последний раз, долго-долго смотрит ему в глаза, точно пытается понять, как он отреагирует, если узнает.
Наконец-то узнает.
— Нет, ничего, — улыбается он, будто вынырнув из собственных мыслей, и тащит Кацуки за собой, — День был долгим, я очень устал. Рад тебя видеть, но сейчас давай будем ложиться, ладно? Завтра куда-нибудь выберемся? У тебя ведь свободный вечер? Твой тренер не будет против? Ах да, погодите... — и целует его нежно-нежно, чувствуя, как в воздухе тают вопросы, что так и не прозвучали, как растворяется непонимание.
Виктор знает — это до следующего его позднего возвращения.
Но не может позволить себе всё же ему признаться.

На следующий день они едут в кино, потом — куда-то на вечеринку в честь помолвки старых знакомых Виктора. Шампанское льётся рекой, отовсюду звучат щелчки и затворы камер. Он улыбается.
Он сжимает в своей руке ладонь Юри, воркует, что-то шепчет ему на ухо почти интимно, стоит слишком близко. Он заставляет щёки Юри наливаться румянцем, а всех окружающих чувствовать себя так, точно они все здесь лишние. Виктору это нравится.

На следующий день в газете появится их совместная фотография, запачатлевшая этот момент; вновь что-то о свадьбе и данных им обещаниях.
Юри будет краснеть, протягивая ему выпуск, отводить глаза, как будто это он в чём-то вдруг провинился. Виктору даже покажется на мгновение, что они вновь вернулись в то время, когда всё начиналось; безграничное счастье, тепло и свет.
И нет никаких недомолвок, и нет ничего, кроме них и их мира.
И сердце забьётся восторженно.

Виктора хватит всего на неделю молчания — он будет рядом с Юри всегда, будет ценить время и мгновения, проведённые вместе. И ни разу никуда не исчезнет, никуда не сорвется, даже не попытается.
— Что? Зачем телефон отключил? Чтобы не донимали, ну, знаешь, чёртова пресса... Да, нужно сменить сим-карту. Кто-то звонил? Да ладно, потом с ними свяжемся.
Виктора хватит на неделю, прежде чем он не поймёт наконец, что всё окончательно было сломано.
Сломано, сломано, сломано, и это уже не исправить.
Виктора хватит на неделю, прежде чем ему снова не станет скучно.
— Прости, мне нужно уехать, я давно не был на льду, забылся с тобой совсем, а пока есть время... Я... Ты знаешь, я потерял форму, потому стоило бы тратить на это больше времени. Не скучай, свинка, я скоро буду.

— Юра, — Виктор звонит, но сталкивается с автоответчиком; не мудрено, учитывая, сколько ему пришло сообщений от самого Плисецкого, когда он наконец удосужился включить телефон, что сейчас мальчишка его активно игнорирует. Виктор сидит на лавочке у парадной квартиры Юрия, пытается вычислить его окна, глядя вверх. Безуспешно набирает номер снова, и снова, и снова.
На улице пасмурно, ветрено, как и полагается Петербургу; Виктор ежится, нервно оглядываясь, поправляет ворот пальто.
Он не отвечает.
Домофон молчит тоже, чего и следовало ожидать. И на что он только надеялся?
Виктор, конечно, допускает возможность, что Юра просто уехал куда-то, но даже если и так, где и с кем он может быть так поздно?
— Юра, просто возьми чёртову трубку! Пожалуйста.

Виктор догадывается, что он был не прав и знает, что не должен был исчезать так резко. Он понимает и то, что мальчишка уже наверняка успел придумать себе что-то дурацкое и, вероятно, смертельно обидеться.
— Но ты ведь был в курсе, — наговаривает он автоответчику, шмыгая носом, успевший замёрзнуть, почти простуженный, но слишком упрямый, чтобы сейчас отступиться, — Что я не могу срываться к тебе ежедневно, ты должен был понимать... - он вдруг осекается, замолкая, будто бы только что понял истину, — Нет, не слушай. Прости меня, Юра, я не хотел, чтобы так вышло, правда. Просто поговори со мной.

Виктору вдруг становится очевидно, что ничего подобного Юра ему не должен — в конце концов, это его личные трудности.
Всё это.
Юра совсем ещё юный, почти что ребёнок, но он без того ведёт себя слишком серьёзно и самоотверженно. Юрий не заслуживает, чтобы с ним так обращались, как ведёт себя он.
Никто из них двоих не заслуживает.
— Если ты хочешь, — в очередной раз говорит Виктор механическому голосу, — Я уеду и больше не появлюсь. В конце концов, это будет честно и справедливо. Всё это закончится.

Виктор звучит так уверенно, будто уже всё решил для себя, будто и впрямь в это верит.
Но никуда не девается.
Он остаётся на месте, дышит на ладони, — забыл дома перчатки, — гипнотизирует здание.
Он не знает, сколько понадобится Юре времени, чтобы простить его, но он планирует ждать здесь столько, сколько потребуется.

Идеальный мир, который он пытался выстроить для себя, забываясь в очередной раз в объятиях Юри, рушится, подобно карточному домику.
Виктор надеялся, что его помешательство пройдёт, испарится, пелена с глаз спадёт, он снова вернётся к тому, что пытался разрушить, они вновь станут теми самыми Виктором-и-Юри, которых нельзя представить друг от друга отдельно. Нельзя и не хочется.
Но он, продрогший до костей, не двигается с места, сидя под окнами Юрия.
Он теперь знает точно: ничто уже невозможно вернуть, всё закончилось безвозвратно, и когда об этом станет известно — лишь дело времени.
И его собственной храбрости.

мои песчаные замки были разрушены
потеряв тебя, я потерял свой единственный дом
чтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоделать

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-11-14 21:39:24)

+2

5

Виктор уходит, ничего не сказав на прощание.
Виктор всегда так делает — съёбываясь под утро, совсем трусливо, не подозревая даже, как чутко спит Юрий.

Молчание длится день. Два. Три.
На четвёртый гордость Плисецкого шлёт его нахуй.
Он набирает голосовое в каком-то мессенджере, признаваясь, как сильно соскучился.
Сообщение долго висит в непрочитанных, а после остаётся проигнорированным.

Юра активно старается сделать вид, что ему глубоко похуй.
Тренируется как сумасшедший, соглашается выбираться в свет с Алтыном.
Отабек всегда рядом — идеальный друг, всегда поддержит и не задаст лишних вопросов.

Ещё пару дней Юра закидывает своего тайного несостоявшегося любовника сообщениями, твердя о том, как он заебал, и как сильно по нему соскучились.
Никифоров игнорирует его. А Юра случайно натыкается на их совместное с Кацуки фото. Всё встаёт на свои места. Трусость снова берёт над Никифоровым верх.

Айфон привычно летит в стенку, недавно приклеенное стекло вдребезги — Юре похуй, у него таких пачка, на Али они почти что задаром, само то, чтобы справляться с мудачеством бойфренда.

Словно он у него был.

Виктор ведь до сих пор состоял в серьёзных отношениях, был практически помолвлен.
А кем был для него Плисецкий?
Всего лишь отдушина. Маленький котёнок для игр большого мальчика, когда тому наскучит весь оставшийся мир.

В какой-то момент просто становится похуй. Юра набирает Отабека, чертыхаясь — забыл заменить стекло, ну и хер на него, опять же.

— Меня всё заебало, — лаконично фыркает в трубку. — Давай нажрёмся, пожалуйста.

Виктор вырубает свой телефон, и это становится последней каплей.

Юре очень хочется послать всё к чертям — Никифорова в первую очередь, причём раз и навсегда. Но он настолько размяк от своих чувств за эти три месяца, что не может этого сделать.

В номере Алтына пахнет сладостями и пряностями — казах заказывает кучу всякой фигни вроде «осеннего латте», откармливает Юру имбирными пряниками и слушает его ругань с улыбкой.
Юре порой кажется, что Отабек ведёт себя как старший брат, заботящийся о нерадивой младшей сестрице, полюбившей одного мудака. По крайней мере, отношение друга видится ему именно таким.

Они опустошают весь минибар, в основном этим занимается Юра. Налакавшись изрядно, признаётся другу в любви к одному «всем известному мудаку», имён не называя — да оно и не требуется.

Выговорившись и выплакавшись на славу, он засыпает на диване перед телеком, бережно укрытый двумя пледами.

С утра голова почти не болит, он привычно набирает дедушку, смеётся ему в трубку бесконечно, говорит, что жутко счастлив в Питере, но скучает чертовски. Обещает приехать на выходные, делая попутно глотки заботливо предоставленной минералки и широко улыбается.

О Вите он практически не думает.
В конце концов, этот мужик достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать свои проблемы.
Юрка, конечно, любит его до безумства — но вытирать о себя ноги не позволит.

Домой он возвращается поздно — вечерний сеанс в кино длится до сумерек, от метро ещё десять минут шагать до двора, спешить ему некуда, идёт он медленно, по пути заруливая в магазин.

Возле подъезда на лавочке сидит этот мудак, выглядящий так, словно сейчас превратится в настоящую ледышку.

Совсем как его грёбанное сердце.

Юрий подходит к нему молча. Стоит с пару мгновений рядом, пока его горе-любовник, кажется, дремлет. Видимо, совсем ебанулся и решил простудиться. Деструктивный дурак Виктор.

— Не спи  —  замёрзнешь.

Носок ботинка удачно проходится по обтянутому светлой тканью брюк колену, вызывая невольную улыбку на губах Плисецкого.

Он тянется к карману, звенит ключами, отчаянно пытаясь понять, что этот человек забыл возле его дома.

—  Если пытался меня доораться, ты, видимо, забыл,  — остаётся только хмыкнуть  —  внимательность Никифорова как всегда выше всяких похвал. —  Мои окна с другой стороны.

Хочется орать на него. Пиздить как сумасшедшему. Но единственное, что Юра делает — разочарованно выдыхает, отворачиваясь резко и направляясь к подъезду.

Он ведь знает, как это бывает  — едва Виктор очухается, сразу сгребёт в объятия, а он, Юра, и слова против сказать не сможет. Растает в этих руках словно хрупкая ёбаная снежинка, ощутившая тепло человеческих рук.

— Еблан ты, Витя, — матерное признание приглушено звуком открывающейся подъездной двери — Юра старается быть спокойным, но чувствует, что вот-вот и его прорвёт. — Самый настоящий еблан.

Внезапный приступ тошноты подступает к его горлу — не чёртово похмелье, нет, ему просто вдруг становится чертовски противно от всей этой ситуации.
Он перелетает лестничные пролёты вверх, игнорируя лифт и оставшегося позади Никифорова. Оставляет дверь в квартиру открытой, скидывает с себя верхнюю одежду, швыряя пакет с едой на столик в прихожей, чтобы сразу же скрыться в ванной.
Юра смотрит на себя в зеркало и словно не узнаёт. Унылое ебало — иначе и не скажешь. Так себе фея.

Совершенно иррационально хочется закатить истерику, и сдерживаться словно уже нет сил.

Он включает воду, умывается наспех, снова пялится на своё лицо, прежде чем вернуться. Виктор, наверняка, уже доплёлся.
Нашарив махровое полотенце и промокнув им волосы, Плисецкий возвращается, словно ни в чём не бывало.

— Устал играть в семейную жизнь и соскучился по юному неполноценному любовнику, а, Вить?

Он и впрямь выглядит довольно жалко. Снова. Влажные волосы липнут к лицу, взгляд почти неживой, да и сам он — не очень.

Но ему чертовски хочется поцеловать замёрзшие губы, хоть здравый смысл твердит лишь о том, что пришло время расставить все точки.
А до этого момента никаких поцелуев. Лавочка закрыта.

К чёрту Виктора Никифорова.

+2

6

Виктор не помнит, как звали того мальчика, — палящее солнце Испании, его смуглая кожа и улыбка кинозвезды, — он был сразу после Криса, появился так же внезапно, как и исчез в итоге. Виктор не помнит, откуда он родом, как жил — спортсмен какой-то, случайно встретились.
И, как это водится, закрутилось.
Такие вещи принято называть курортными романами — находить на свою голову, а потом и не вспоминать никогда, точно не было.
Виктор ничего-ничего-ничего о нём больше не знает.
Не помнит. Ни о чём рассказать не может.
Кроме того хмурого вечера, когда они снова встретились.

Он возвращался, кажется, с тренировки; заехали с Георгием в бар, пропустили по паре бокалов пива. Хмельной и весёлый, он бы и не заметил никого, если бы его не окликнули.
Лицо его было смутно знакомо.
— Мы где-то встречались? Вы, может, поклонник? Фото на память?..

Мальчишка, бледный, как сама смерть, в тонкой ветровке не по сезону. Как потом выяснилось, он провёл у его парадной несколько часов, простудился до пневмонии — об этом ему после рассказали товарищи по льду, знающие этого беднягу.
— Я... Я всё не мог выбросить тебя из головы, а потом случайно увидел по телевизору, решил приехать в Россию, жду тебя с самого утра... Витя, ты...
— Прости. Я... Ну. Я тебя не помню.

Мальчик что-то кричал ему вслед, скулил у двери в квартиру.
Виктор сидел по другую сторону, слушал, как тот рыдает, хлестал из бутылки виски.
Виктору тогда было за него отвратительно-стыдно, кошмарно неловко.
Виктор думал над тем, до чего же людей доводить эта любовь — и за что её только так превозносят?
Утром, зевая, потягиваясь, точно кот на солнце, он открыл дверь, чтобы выбросить мусор, а увидел этого идиота — проторчал здесь всю ночь, сидя на ледяном полу; полыхал от температуры и стресса.
— Иди домой, — Виктор потрепал его по голове, — Нет, правда. Я к тебе ничего не чувствую. Дурак, что приехал.

Когда Виктор вернулся домой, его там уже не было — только письмо оставил, написанное, вероятно, на коленке здесь же.
Признания в вечной любви перемежались с проклятиями и обещаниями, что он однажды об этом вспомнил.

Знал бы этот мальчишка сейчас, как он тогда оказался прав, он бы, верно, обрадовался.

Виктору кажется, что всё, что с ним происходит — расплата за всё былое; всё повторяется, меняются только лица и роли, этим лицам принадлежащие.
Закон бумеранга.
Ведь всё возвращается. Всё, чёрт возьми, всегда возвращается.

Виктор сидит у входной двери в парадную Юрия, кажется, час четвёртый, и будто бы даже уже не чувствует собственного тела. Оно, пожалуй, и к лучшему — когда ещё ощущалось, было кошмарно холодно.
Потом всё прекратилось и стало полегче.
Виктор водит пальцем по экрану смартфона, коротая время в какой-то дурацкой игрушке, время от времени набирает номер Юрия, ставит на громкую связь; сверлит экран уставшим тяжелым взглядом, и сбрасывает, заслышав дурацкий автоответчик.
Виктор и не замечает, как ему становится тепло и спокойно — сознание отключается, и он, разморенный и задремавший, плывёт куда-то.
Отсюда подальше, наверное. Куда угодно.
Выводит его из этой опасной неги чей-то упрямой голос и увесистый, ощутимый, пинок.
— Что за х... — успевает осклабиться он, резко вскакивая, — А, это ты, Юрий... О боже, Юрий!

Юра выглядит так, точно умер, а потом вдруг его воскресили, решив, что эта идея будет отличной — мешки под глазами, усталый вид, и, кажется, запах перегара?
— И где тебя черти носили?

Юрий не реагирует.
Совсем.
Никак на него не реагирует.
Будто его и не существует вовсе; будто он здесь один.
Бросает короткую едкую фразу лишь, пропитанную горечью и разочарованием, а потом отворачивается, точно его, Виктора, действительно не существует.
— Я звонил тебе, я не кричал... Да постой же ты, Юра!

Виктор срывается следом за побледневшим подростком, едва успевает придержать парадную дверь, прежде чем та захлопнется.
Юра оказывается у квартиры быстрее ветра, — юность берёт своё, в скорости он его превосходит, — мгновенно скрывается в ванной.
— ЮРИЙ, ЧТО ЗА ДЕРЬМО? — кричит Виктор, захлопывая за собой входную дверь, закрывается привычно на два оборота. Вежливо скинув одежду и обувь, тщетно дёргает ручку ванной — та, разумеется, не поддаётся, — Надеюсь, что ты в порядке!

Виктор злится. Виктор в смятении. Виктор чувствует себя виновато и знает, что всё это — плоды его ошибок, его трусости, его лжи, его безответственности.
Его же слабости, в которой он даже сам себе не признаётся.
Трусливый поверженный монарх, добровольно покинувший собственное королевство.
Виктор прислушивается к тишине — плеск воды в ванной обнадёживает.
— Надеюсь, что дождусь, пока ты оттуда выберешься! — кричит он в никуда, и ставит заботливо на кухне чайник.

Виктора знобит, и реальность ему кажется невыносимо тяжёлой, будто бы несуществующей — перед глазами всё тает, точно мороженое, что уронили на асфальт, расплывается под знойным палящим солнцем.
Виктор старается держаться, дожидается Юрия — не представляет даже, как со стороны горят огнём его щёки, контрастируя с привычной бледностью кожи. Виктор не чувствует этого — не чувствует ничего, кроме злости и раздражения.
Виктору кажется, что всему виной Юрий, хотя в глубине души он понимает — злится он лишь на себя и никак иначе.
Виктор оборачивается к нему, когда Юрий наконец изволит выбраться, Виктор готов разразиться нескончаемым потоком занудной брани о правилах поведения в его, Юрия, возрасте, но замирает, увидев Плисецкого.
Столкнувшись с его взглядом. Пустым, безнадёжно отчаявшимся.

Ругаться совсем не хочется.
Хочется сжать его в объятиях — обещать, что всё будет хорошо. И, что главное, сдерживать свои обещания. Хочется целовать его, верящего в то, что у них будет совместное «завтра», не отпускать больше даже и на минуту. Хочется быть с ним рядом и защищать его от всего, что может его травмировать.

Правда, в первую очередь его придётся тогда защитить от себя самого.
И с этим, Виктор, конечно же не в состоянии справиться.

— Юра... — выдыхает он горячечно; Плисецкий кажется потерянным, растерянным и напуганным, — Не говори так, — Никифоров морщится — ему и впрямь неприятно подобное слышать. Он знает, насколько Плисецкий хорош, и это его самоуничижение попросту обескураживает — откуда только взялось? — Я просто... Чёрт, я запутался, Юра, прости, я очень запутался.

Никифоров делает шаг навстречу Плисецкому, пытается обнять его, как это обычно бывает, когда он в чем-то проштрафится — это всегда работает безотказно.
Только голова вдруг становится ватной, а земля из-под ног выбивается.
Всё резко кружится, и прежде чем Виктор отключится окончательно, он успевает подумать о том, что всё это будет очень неловко, ведь что он делал здесь, дома у Юрия, объяснить скорой помощи и Кацуки он вряд ли сможет, если это потребуется.
Всё будет кончено.
Всё будет так нелепо и так по-идиотски кончено.
И, что самое страшное, Виктор такому раскладу будто бы радуется.

Потом становится тихо.

+2

7

Юра и впрямь разбит. И сломлен. Он любит по-настоящему. И это чувство похоже на саморазрушение.
Видимо, он — мазохист. Никак иначе не объяснить, почему его грёбанное сердце не может забыть этого эгоистичного ублюдка.

Юра не сразу поднимает взгляд, чтобы заметить, что не всё в порядке с этим идиотом.
Виктор обнимает его нежно, Виктор всегда так делает, когда безнадёжно проёбывается.

Юра любит его безумно, но совершенно не собирается позволять обращаться с собой как с тряпкой. Если Кацуки нравится роль жертвы, то ему совершенно нет.

— Витя, послушай меня, — начинает он, пока не понимает, что Виктор в его руках будто бы не реагирует, а тело его тяжелеет. — Эй, Витя, что за хуйня!

Виктор-блядский-Никифоров вырубается прямо в его объятиях, и Юре почти не нужно прилагать усилия, чтобы дотащить его до дивана — шок даёт о себе знать, адреналин позволяет ощущать себя всесильным. Виктор, кажется, без сознания, его щёки горят, и с бледностью кожи это и впрямь контрастирует нездорово.
Чертыхнувшись, он хватается за айфон — сдирает чёртово стекло, пошедшее мелкими трещинами паутинки, судорожно набирает «скорую».

Бригада успевает примчаться в течение десяти минут, за это время Плисецкий успевает брызнуть на лицо бессознательного фигуриста водой из распылителя, понять, что это не действует; сбегает в ванную и вернуться с влажным полотенцем, водрузив его на лоб болезного, склоняется над ним сам, бесконечно щупает пульс и ловит губами дыхание, целуя отчаянно бледные губы и молясь всем богам, лишь бы всё с ним было хорошо.

Плисецкий понимает, что никакого серьёзного разговора у них не будет.
Ему, кажется, сейчас даже плевать.
Лишь бы Виктор пришёл в себя.

Люди в халатах выглядят серьёзно, носятся со своими трубками и белыми чемоданчиками. Юра успевает лишь смотреть, хлопая глазами. Злится чертовски от собственного бессилия.

Выдыхает успокоенно, когда слышит вердикт «всё будет в порядке». Витю даже в больницу не забирают — врачи рекомендуют покой и постельный режим, это можно обеспечить и у него дома.

После отъезда комиссии по спасению его возлюбленного, Юрка со всех ног бежит в круглосуточную аптеку, расположенную  — благо  — в соседнем доме.

Мужики из дежурной бригады помогли перенести эту чёртову ледяную королеву на кровать Юрия, и беспокоиться о его удобстве не требовалось.

Витя спал сном младенца, проснувшись лишь через пару часов. Смотрел на него не до конца открытыми глазами. Выглядел трогательно, словно маленький котёнок, впервые взглянувший на мир.

Сердце защемило от умиления. Плисецкий привычно фыркнул что-то нецензурное, склоняясь и целуя возлюбленного глубоко, после сползая лицом ему на грудь, укладываясь сверху и надёжно пригвоздив собой к постели.

— Сколько ты ждал меня, дебил?  — фыркнул он, горя от смущения и ласково касаясь губами кожи обнажённой шеи. — Как ты умудрился заполучить переохлаждение?

Сердце стучало как бешеное, а всё, что делал Юрий — слушал удары чужого, прижавшись ухом к груди Никифорова.

— Врачи обещали, что ты поправишься, но если будет хуже, Витя, я лично отвезу тебя в больницу, ты меня понял?

Витя, кажется, и впрямь понял.

Юра не помнит, как именно всё вышло — он ведь обещал себе не засыпать. Но проснулся ещё до рассвета, лежащий сверху на Викторе. Испугавшись, подлетел — Витя спал, но его щёки снова казались горячими, хотя лоб был куда прохладнее.

Юра не сразу осознал, что всё в порядке.

У Виктора просто был утренний стояк. И это почти в тридцать лет.

Зажав себе рот, чтобы не ржать в голос, Юра с минуту сидел и просто пялился на него; Виктор был красив до неприличия — серебристые пряди на подушке, чуть приоткрытые губы, лёгкий румянец на щеках.
Выдохнув шумно от такой картины, Плисецкий попытался взять себя в руки. Получалось плохо. В итоге решил, что брать в руки нужно не его.

Он целовал возлюбленного спящим бессчётное количество — Виктор никогда от такого не просыпался.

Его предусмотрительно оставили в одном белье и рубашке, и сейчас особого труда приспустить его не составило.

Юрий замер от предвкушения. Обнажённым Виктора он уже видел, но никогда не видел так близко.
Опыта у него тоже никакого не было, но он надеялся, что энтузиазма хватит сполна, чтобы покрыть все пробелы в практике.

Целовать спящего Виктора всегда было сродни его личному фетишу — он был таким покорным и податливым, что хотелось кричать.
Юрий целовал его, начав с губ; целовал неистово, на что получал лишь одобрительные стоны. Витя, кажется, так и не проснулся.

Полуобнажённым он выглядел ещё более соблазнительно: Юра расстегнул каждую пуговицу, провёл языком от шеи до пупка, и замер, прижавшись губами к низу живота.
Он знал, когда Виктор придёт в себя — разозлится, но, кажется, ему было не до здравого смысла.

Невозможно думать ни о чём другом, когда прямо перед тобой лежит самый красивый человек на Земле.
Юра жмурился, готовый ко всему; наплевавший на всё, прижимаясь губами к прижатому к животу члену Никифорова, смелея сразу же, вобрал головку в рот.

Юра знал — Виктор проснётся, и на него обязательно посыпятся крики и тонна осуждения.
Жмурился сильнее, обнажая головку губами и вбирая за щеку. Витя продолжал стонать во сне, но голос его звучал практически недовольно. Так было всегда, когда его будили.

Оставалось лишь надеяться, что огребёт Юра не за внеплановый минет.
С другой стороны, какого чёрта он вообще должен чувствовать себя виноватым за то, что решил доставить удовольствие своему любимому человеку?

Наплевав на возможные последствия, Плисецкий продолжил своё увлекательное занятие. Даже если Виктор проснётся и начнутся нравоучения, он его выслушает и с членом во рту.
И хера с два отпустит. Не только сейчас. Никогда больше не отпустит Виктора-блядского-Никифорова.

+2

8

Виктор Никифоров не знает, что такое любовь.
Смеётся над этими двумя — котёнок и поросёнок, вздумавшие сыграть во взрослое чувство; показывает каждому из них, как должно быть правильно.
Святой — для агапэ, грешник — для эроса, Никифоров включается в созданные им образы, выглядит гармонично, чувственно и по-настоящему. Его мальчишкам до них далеко, ни один из них не испытывал ничего подобного прежде, чтобы позволить себе всё это прочувствовать, рассказав на льду историю так, чтобы им поверили.
Виктор доказывает, что знает обе стороны этой медали, заставляя своих недоучеников замирать от восторга всякий раз, когда он оказывается на льду, показывая элементы их коротких программ.
Виктор Никифоров выглядит так, будто познал и то чувство, что долготерпит и милосердствует, и то, что заставляет разум и тело плавиться от неистового желания.
Виктор Никифоров, в сущности, лишь хороший актёр. Лжец, каких поискать — не найдёшь.
Виктор Никифоров не знает, что такое любовь.
Ему некому было рассказать о ней, некому было показывать, как это.

• • •

Витя просыпается рано, бежит на кухню, шлёпая босыми ногами, и замирает, вздрагивая, когда в очередной раз слышит такие знакомые стоны с придыханием, рваные, звонкие.
Витя пятится обратно, закрывается в своей комнате, сидит там долго, пытаясь не вслушиваться — в тишине всё это будто становится ещё громче, ещё отчётливей. От них никуда не сбежать, никуда не спрятаться.
Когда всё замолкает, Витя, сжимавший до этого уши руками, успокаивается, выглядывает из своей комнаты. Крадётся по коридору. И сталкивается с каким-то незнакомым мужчиной — его он не видел прежде.
— Привет, малец, — коротко хохотнув, тот треплет его по макушке, путая изрядно отросшие, не причёсанные после сна волосы, и скрывается в ванной.
Витя оглядывается, замирая — встречается с безразлично-нетрезвым взглядом матери. Поджав губы, срывается на кухню, пытаясь найти хоть что-нибудь — Витя ел вчера утром, когда сосед, всегда добрый к нему мужчина с громким голосом, угощал его «свердловской» плетёнкой, ворчал что-то о том, что мать его непутёвая.
Лица сегодняшнего гостя он не запоминает — они меняются с завидной частотой, ни к чему ему это всё.
Витя, одевшись наскоро, выбегает на улицу; в смешной шубе, которую отдала ему тётка, мать сестры, — носила её дочь, пока та не стала ей мала, а сейчас вот Витя донашивает, — и со своими длинными волосами, в шапке огромной, вязаной, он похож на девчонку.
Во дворе часто так дразнятся.
Он сидит на лавке у парадной, ждёт, пока этот мужчина, который сейчас у них дома, вывалится на улицу — возвращаться домой ему отчаянно не хочется, чтоб снова не услышать чего-то, ему ни капельки не интересного.
— Что, Витёк, снова бездельничаешь с утра? Занялся бы чем полезным, с пацанами в хоккей погонял бы вон, погода стоит какая, а ты прохлаждаешься! — сосед, тот самый, что обычно к нему добр, выходит на улицу, тащит какие-то ковры — наверное, хочет почистить их снегом, тут часто так делают, потому Витя знает, что это нормально и правильно, даже если мамке его плевать на ковры, на их дом, да и на него самого плевать, в сущности.
Витя мотает головой, улыбаясь беззубой улыбкой — молочные начинают выпадать, уже два он вырвал, ещё три шатаются.
— Не хочу, дядь Яш, я не умею в хоккей, — уверенно говорит он, — Мамка говорит, я для этого тощий, зашибут ещё.
— Ну-ну, слушай свою мамку больше! Кормила бы лучше, может, прок бы какой был, — ворчливо отзывается мужчина, когда Витя, сорвавшись с места, скачет вокруг него рядом, пытаясь помочь с коврами, раскручивает, не удерживается, летит в соседний сугроб, хохочет весело, по-детски звонко. Почти даже не раздражающе.
Яков задумчиво чешет лысеющую макушку, глядя на это ходячее недоразумение, будто пытается взвесить свои мысли, возникшие слишком внезапно даже для него самого, а потом, махнув рукой, вытаскивает мальчишку из сугроба, отряхивая от снега — и правда ведь щуплый, того и гляди, простудится.
— Слышь, Витёк, а пошли ко мне заниматься. Ты ж на коньках умеешь кататься? Умеешь-умеешь, я видел, бабуля твоя, царство небесное, водила тебя в «ледовый», ты совсем ещё маленьким был, а уже разъезжал там королём будто бы. Только, чур, меня будешь слушаться! И тогда, может, чего и выгорит.

Через месяц Витя уже точно летает — скользит по льду, полностью преображается. Витя превосходит всех его учеников, Витя старательно учится.
Он, пришедший в мир фигурного катания позже, чем эти дети, кажется будто для этого самого мира специально и создан был. Мать его не приходит на тренировки — раза три появляется, а после, махнув рукой, иногда только спрашивает у него, как он там, не падает ли, держится?
Витя пропадает на льду, проводит там всё свободное время.
Яков гордится им. Гоняет, конечно, почём зря, но иногда Вите даже кажется, что он верит в него больше, чем в остальных. Поэтому и срывается.

Годы несутся стремительно-быстро, заканчиваются девяностые, начинается новый век.
Витя взрослеет, превращается в победителя-Виктора. Мать умирает, едва не дожив до его шестнадцатилетия — цирроз печени. Виктор не приезжает на похороны — берёт золото на одном из чемпионатов, возвращается после, приходит на кладбище.
— Дядь Яш, — говорит он, глядя на деревянный крест с её именем; дешёвые венки украшают могилу, венок от Виктора — единственный из живых цветов. Но без подписи, — А чего теперь со мной? Я же... Я ж сирота. Заберут меня?
Яков устало трёт глаза, снимая шляпу, обнимает мальчишку за плечи, вздыхая.
— Прорвёмся, Витя.
Яков звонит сестре его матери, обещает ей крупную сумму.
И тогда они соглашаются на все, выставленные им, условия, оформляют документы, возятся с этим.
А потом с Виктором никогда и не видятся.

Виктор живёт льдом, дышит им, им же любуется. Лёд — вот его королевство, его мир, его же вселенная. Лёд — это его любовь.
И что бы потом ни случилось, Виктор не любит ничего сильней, чем лёд, никого. Сильней, чем фигурное катание.
Виктор не знает, что такое любовь, потому что его любить было некому.

Виктор тренируется, выписывая затейливый танец, отталкивается от поверхности — идеальный четверной Сальхов, следом за ним — тройной Риттбергер. Сложная комбинация.
Виктору всё удаётся легко, Виктор кружит в воздухе — за спиной точно крылья раскрываются, когда он взлетает; легко, чисто приземляется, продолжая свой бег.
Виктор улыбается.
Музыка становится громче, быстрее, темп увеличивается. Виктор берёт разгон, ещё раз прыгает, тяжело дышит, сердце колотится бешено, едва не проламывая грудную клетку.

И он просыпается.

Просыпается от того, что сердце и впрямь выскакивает; с губ срывается стон, он пока ещё не понимает, что с ним случилось, что происходит, а потому и не сопротивляется.
Белый потолок, пересохшие губы, голова идёт кругом, трещит так, что он с трудом глаза раскрывает.
А тело отзывается на чьи-то неумелые, но настойчивые прикосновения.
Виктору хорошо, слишком хорошо, чтобы он мог хоть что-то понять, потому он не сдерживается; ладонь комкает простыни.
— Юра... — хрипло выдыхает он, кончая.
А потом наконец полноценно приходит в сознание.

— Твою мать, Юра, какого... — морщится он, откидываясь на кровати бессильно, прикрыв глаза.
Он чувствует бесконечную слабость из-за болезни.
И разочарование.
— Мы ведь договаривались, Юр, — бесцветно вздыхает он, закашлявшись, — Зачем ты так?

Виктора больше не лихорадит, только бессилие болезненное держится.
И это бесконечное чувство пустоты, разливающееся внутри, почти что дышать мешающее.

Виктор Никифоров боится узнавать, что такое любовь, — не может никому доверять и довериться, — потому бежит от неё сознательно.
Столько, сколько себя помнит.
И этот бег продолжается.

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-11-20 06:24:13)

+3

9

In my eyes you are a perfect work of art
So I'll keep on letting you know
I'll keep on letting you know
Wherever you go

То, чего в жизни не достаёт блестящему золотому медалисту из суровой России — постоянное присутствие в его жизни самого любимого человека.

Виктор может осуждать его сколько угодно. Юра никогда не делает ничего предосудительного. Не делает ничего из того, что невозможно объяснить простым понятием «любовь».

Он терпит бесконечные метания от него к другому человеку, любящему Никифорова едва ли не столь же безумно.
Терпит постоянное враньё и оправдания.
Терпит рамки, в которые Виктор вогнал их болезненно-неправильные блядские отношения.

Юре чертовски обидно, но он научился с этим справляться.
Научился глотать горькие слёзы, научился молчать, научился сдерживаться.

Но порой просто не мог.
Это было заметно; в затянувшемся поцелуе, в слишком интимном объятии, в тесном контакте.
Сегодняшний вечер стал переломным. Вечер, когда Юра решился переступить через прочерченную Виктором черту.

— Виктор, — хрипло шепчет он, разглядывая разомлевшего от болезненного сна и пережитого оргазма возлюбленного, прикрывая глаза и сглатывая шумно. — Не возмущайся, у тебя был крепкий стояк.

Юрка вычитал где-то совершенно долбоебическое поверье, что когда любят — глотают.
И какого-то чёрта решил ему последовать.
На вкус оно не было мерзким, и Юрка решил, что вполне себе может продолжить в том же духе.

Виктор его ебанутой романтики явно не разделял.

Сквозящее в голосе разочарование выбивало из колеи, и пусть Юра нарушил их ебанутое обещание, что он такого сделал, на самом деле?

— Извини меня, пожалуйста, — он опустил голову, скрывшись за отросшими волосами, пряча огорчённый взгляд. — Не думал, что мне нужно душить на корню любое поползновение в сторону моего любимого человека.

Непрошеные слёзы вновь заструились по щекам, капая на поджатые ноги.

— Я хотел помочь тебе снять напряжение, — выдохнул он, стараясь унять дрожь в голосе. — Какого хуя я вообще должен оправдываться, Витя?!

Вскинув голову, Плисецкий вперился праведно негодующим взглядом в ледяной — Виктора.
К чёртовой матери выдержку.
Он так больше не может.

— Да, блять, я отсосал тебе. Я, чёртов малолетка, отсосал тебе, взрослому мужику. И чо теперь?!

Обида и злость плескались, обещая выплеснуться волной концентрированного яда прямиком на Никифорова.

— Я чо, собираюсь орать об этом на каждом углу, а, Вить?!

Ему просто необходимо было заткнуться.

— Дам интервью, в подробностях рассказывая, как круто отсасывать ледяному королю?!

Слова опережали мыслительный процесс — Юра крайне легко выходил из-под контроля, становясь совершенно неуправляемым.

— Я не посмею раскрыть наших отношений, пока не стану совершеннолетним.

Его вновь начинало трясти и лихорадить. Взгляд стал совсем диким. Встречать разочарованный взгляд в ответ на своё обнажение души было невыносимо, и Юру продолжало откровенно нести.

— Ты — мой любимый человек, Вить, — признание вышло каким-то совершенно болезненным, словно он объявлял о своей безусловной капитуляции. — Люди, которые друг друга любят, спокойно занимаются сексом.

Ему не мешало бы заткнуться. С членом во рту он хотя бы молчал и не изрыгал всей этой хуйни, давно ему известной. Виктор не хотел обнажать свои страхи, не хотел быть разоблачённым, не хотел быть загнанным.

— Люди, которые любят, не живут на два дома, трахаясь с одним, а признаваясь в любви другому, — поток уже не остановить, и Юра решается высказать всё то, что обещал себе никогда не озвучивать. — Я хочу быть с тобой, Виктор, хочу быть твоим настоящим возлюбленным.

Всхлипывая, точно он — и впрямь ребёнок, он потянулся к мужчине, осторожно прикрывая его одеялом — вдруг замёрзнет, совершенно не задумываясь, чисто инстинктивно.

— Я хочу встречаться с тобой по-настоящему, — отчаянно шепчет он, пытаясь растянуть губы в улыбке, выглядя при этом чертовски сломлено и бесконечно-печально. — Хочу любить тебя, целовать, заниматься с тобой любовью.

Он прикрывает глаза, стараясь уравновесить дыхание и мысли.

— Скажи, Виктор, я и впрямь не имею права на всё это?

Отредактировано Yuri Plisetsky (2017-11-21 00:41:47)

+2

10

Виктор встаёт, поднимается на локтях, садится в кровати.
Долго внимательно смотрит на Юрия, пытаясь понять, как теперь быть дальше.

Виктор растерян, Виктор не знает, что ему делать — не знает уже так долго. Придумывает все эти встречи, свидания, потому что сам этого хочет. Или потому что так нужно.
Кому из них нужно такое вообще?
Виктор не понимает.

До появления Юри он и не верил, что так бывает — что кто-то действительно может любить его вот так сильно. А сейчас, когда он смотрит на Юрия, он видит, как всё это иначе.
Его любовь к нему — разрушительная, уничтожающая сила, сметающая всё на своём пути; до созидания, до состояний эйфории и счастья, которое все сулят, мол, стоит лишь найти того самого, здесь далеко.
Будто бы по-другому с ним быть и не может.
Будто бы он — Виктор Никифоров — создан, чтобы губить. Чтоб ломать, на корню заставляя всё чистое-честное гнить, покрываясь плесенью.
В этом его предназначение, его наказание и проклятие; в этом его бесконечная сила и самый главный страх.
Подпустишь кого-то ближе — сам останешься с разбитым сердцем.
А это ему ни к чему.

Однажды он дал себе слово, что сердце его никому не достанется.
Мать любила его отца — это Виктор знает точно; единственное, что он о ней знает. Когда-то, когда бабушка была жива, когда они все были живы, а всё было так хорошо, по-настоящему, по-семейному правильно, мать рассказывала ему истории о том, каким храбрым был старший Никифоров, — фамилию она Вите оставила, не смотря ни на что, — как сильно они с ним похожи, и как бы он им гордился.
Бабушка хмурилась, ворчала что-то о том, что нечего забивать ерундой ему голову.
Витя не понимал, почему она так — рассказы о папе ему даже нравились.
Мама говорила, что однажды он обязательно вернётся обратно, однажды он будет с ними, они будут особенно счастливы, когда он поймёт всё. Когда он сможет вернуться.
Когда он подумает.
Вероятно, отец сделать этого так и не смог — лишь спустя годы, стоя на могиле матери, Виктор вспомнил об этом; вспомнил реакцию бабушки. Понял всё, даже не пытаясь найти ему оправдание. Это любовь — она убила его мать. Не физически, а намного раньше.
Тогда, когда та отчаялась.
Когда стала водить мужиков непонятных домой, а на сына смотреть даже отказывалась — платина волос, так напоминающая ей отца, о которой она прежде вздыхала с восторгом, сейчас казалась ей отвратительной; не удивительно, что ей резко вдруг стало будто бы всё равно. Мать ломалась на его глазах: от надежды и ожидания к осознанию и неприятию. Мать была слабой.
И это любовь её такоей сделала.
Виктор поклялся себе, что никогда не допустит подобного — это единственное, чему его научила мать.
Любовь разрушительна.

Он будто бы забыл об этом, когда Кацуки появился, будто бы посмел поверить, что он чего-то другого заслуживает. Будто бы дал себе шанс на совместное с кем-то существование; заигрался, поверил в собой же созданное.
Какая красивая вышла иллюзия.
А потом с ним случился Юрий Плисецкий и эти чувства к нему — неправильные и недопустимые, но такие сильные.
Всё вновь стало на свои места — Виктор был прав изначально.

Это слишком больно, слишком невыносимо, чтобы терпеть, слишком мучительно.
Сердце его никому-никому-никому не достанется, даже если для этого ему придётся вырывать у кого-то его из рук, он это сделает.
Потому что сердце его — прогнившее, как и он сам, заплутавшее в собственных страхах и слабостях.
Потому что оно не подарит человеку, который захочет им овладеть, ни счастья, ни уверенности, ни стабильности.
Потому что Виктор не предназначен для этого.
Потому что любовь для него всегда была хуже ненависти.
Потому что он не может позволить себе сломать того, кто так ему дорог.
Из-за кого он сам ежедневно ломается.

Виктор прикрывает глаза рукой, выдыхая устало, слушает Юрия.
Тот звучит надрывно, справедливо, по-подростковому бросается в преувеличения, кидается в крайности. Разбрасывается обвинениями, тут же глушит их в признаниях, взывая к чувству вины и, может быть, к жалости.
Юра говорит слишком честные, слишком правильные вещи так неправильно и болезненно, что Виктору даже отвечать ни на что не хочется.
Что тут, в сущности, можно добавить?
Всё уже было сказано.

Виктор чувствует слабость — сумасшедшую, болезненно-нервную. Сознание его плывёт, слова отказываются выстраиваться в предложения - их и нет.
Есть лишь пустота, а в пустоте — отчаяние и отрицание.
— Да, ты во всём прав, — говорит Виктор холодно, отстранённо, встаёт с кровати, не глядя на Юрия, — Ты заслуживаешь намного большего и имеешь права на настоящие отношения. Я тебе не могу этого дать, Юрий. Прости. Лучше нам больше не видеться. Во всяком случае, в частном порядке.

Виктор собирается молча, быстро; выстраивает вокруг себя ледяную стену в момент, за которую не пробиться даже если очень захочешь —многие пробовали.

— Удачи на соревнованиях, — говорит Виктор, глядя на своё отражение в зеркале; повязывает шарф, поправляет волосы, кривится, когда его встречает осунувшее помятое лицо, болезненно-бледное.

И выходит за дверь, не находя каких-либо нужных слов для прощания.

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-11-22 16:15:59)

+2

11

Юра прекрасно знает, что пожалеет обо всём, что сказал этим вечером.
Пожалеет, что переступил грань. Пожалеет, что собственноручно разбил их и без того хрупкие отношения.

Уход Виктора вполне ожидаем. Удерживать его — бессмысленно, да Юра и не станет.
Устал уже втаптывать в грязь свою гордость. Виктор не уважает его, значит и распинаться не имеет смысла.

Пока их отношения нужны лишь ему одному, пока Виктор устраивает все эти бесконечные побеги из курятника, ничто не имеет смысла.
Юра сидит в оцепенении несколько минут, заваливается на спину, бесцельно смотрит в потолок. У него в душе все постепенно выгорает, и это совершенно нормально.
По-другому просто невозможно.

Юра лежит с час на месте, потом вскакивает, заёбанный своими тяжёлыми думами донельзя, одевается на скорую руку, вылетает из дома как ошпаренный, несясь в круглосутку в соседнем дворе.
Продавщицам откровенно похуй, сколько ему лет. Сейчас раннее утро, и вряд ли мальчишка подослан ментами.

Он скупает пару бутылок винца — белого и красного. Знает, что мешать их не стоит, потому и решается на это.
Хочется ощущать себя хуёво физически, чтобы кончить свои блядские пиздострадания на этом.

Виктор ожидаемо молчит.
Юра напивается практически сразу же — просыпается под вечер, плетётся в ванную, смотрит на себя в зеркало долго и задумчиво.
Синяки под глазами отлично контрастируют с белизной кожи.
Он тихо чертыхается и отправляется под душ.

И, не дожидаясь рассвета, снова бежит в круглосутку.
Так повторяется на протяжении ещё пары дней.

На третий в гости заявляется Отабек, встречает выставленные у порога пустые бутылки.
Качает головой осуждающе — старший брат, ни дать, ни взять.

Они говорят до самого вечера.
Юрка отходит от тяжкого похмелья.

Заёбывается под конец, коротко бросает извинения и запирается в ванной, проталкивая два пальца в рот, чтобы избавиться от всей гадости, отравляющей его организм.
Шум воды заглушает все звуки; Юрка умывается и выходит значительно посвежевший.
Клятвенно обещает больше не пить бездумно.

Соглашается с тем, что не стоит оно того, все эти переживания подростковые.
Не говорит ни о чём прямо, хотя по глазам понимает — Отабек в курсе.
Как иначе объяснить его неодобрительные взгляды в сторону Никифорова?

Они привычно смотрят какое-то кинцо, ржут как припадочные.
Ближе к полуночи Плисецкий вновь остаётся в гордом одиночестве.
Активно старается отключить эмоции третий день подряд, что у него, в итоге, всё же получается.

Становится откровенно похуй.
На собственные чувства. На игры, затеянные Виктором.
Он продолжает выгорать, и отсутствие причины его душевных терзаний поблизости способствует реабилитации сознания.

Привыкший за последние дни засыпать уже утром, Юра не ощущает сна ни в одном глазу. Думает, что самое время как следует расслабиться.
Набирает себе полную пены ванну, заваливается туда, включая музыку погромче — всё равно стены толстые, да и похуй ему, в самом деле, на соседей, которых всё равно вечно нет.

Кошак смотрит на него одуревшим взглядом: у Юрия на носу пушистый кусочек пены, он тихонько чихает от запаха мыла, с головой уходит под воду, ощущая, как постепенно всё же воскресает.

Виктор не хочет быть с ним — он это переживёт.
Вполне жил себе целых шестнадцать лет без этих отношений, ещё столько же проживёт. А то и больше.

Юра по-юношески категоричен, уверенный в том, что никого и никогда больше полюбить не сможет.
Абсолютный однолюб, и мыслить больше ни о ком в этом ключе не собирается.

Единственный, кто ему нужен в целом мире — Виктор.
Если Виктор не хочет быть с ним, значит, так надо.

Значит, Юра останется один.
Это совсем не страшно.
Многим людям свойственно одинокое существование. Многие находят своё спасение в одиночестве.
Возможно, он — один из этих людей.

Можно было, конечно, упиваться собственным несчастьем.
Ведь не каждый день возлюбленный человек говорит, что вам не стоит быть вместе.

Виктор, конечно, никогда не был образцом стабильности, и периодически выдавал нечто божественное в этом духе, но после последнего всплеска эмоций Плисецкого, Никифорова словно отключило.

Чёртов трус по жизни.
Испугался до чёртиков, до невозможности.

Снова отгородился, постарался оградить себя от нескончаемой любви отчаянного мальчишки, посмевшего заявлять на него свои права.
Юра прекрасно знал, как сильно Виктор себя любил. Сильнее, пожалуй, только ненавидел.

А он, наивный чёртов подросток, надеялся стать тем, кто сможет отогреть ледяное сердце.
Как жаль, что влюблённые подростки безнадёжно глупые и отчаянные.

Юра был уверен — это ещё не конец.
Сколько бы ни пытался успокоить себя, унять бурю чувств в душе, продолжал верить.

Виктор вернётся к нему.
У них не может всё закончиться всё так.

+2

12

— посмотри на себя.

он до побеления костяшек сжимает мое запястье и не отпускает от зеркала ни на шаг. смотрит с такой равнодушной злостью, будто заставили.
а в зеркале все как обычно: и губы, и нос, и глаза. изменилось только одно – я не вижу самого себя.

– кого видишь?

притворщик
притворщик
притворщик
п р и т в о р щ и к.

я не могу смотреть, говорю.
страшно, говорю.

я вижу руки вокруг собственной шеи.
вижу ложь, осевшую по окружности черного зрачка.
вижу человека, ехидно улыбающегося мне оттуда.

— ты когда-нибудь видел что-то более жалкое?

нет, говорю.
[цэ]


Когда это случается, Виктор даже не верит в происходящее — мрачные сны, тяжелые сны, стоит открыть глаза, всё снова будет как надо.
Виктор стоит перед дверью своей парадной, глядит на неё долго-долго, пока она не раскрывается, а какой-то мальчишка, врезаясь в него с разбега, не заставляет его вынырнуть из омута собственного непонимания.
— Я соберу вещи, — чей-то тихий голос звучит надломленно, растерянно и неловко; Виктор не понимает, кто это говорил — он или Юри. Да какая, в сущности, разница.
Всё так странно, неправильно, непередаваемо ново, тяжело и бессмысленно.
Виктор не понимает, что ему нужно делать теперь.
Что ему нужно делать в принципе.

Виктор — уставший, больной, заходится в кашле, прикрыв рот рукой, и с удивлением обнаруживает, что забыл перчатки.
И ключи от машины.
Возвращаться туда не хочется.

С Кацуки — думает — они больше не встретятся.
Во всяком случае, не так, не там — этого он не выдержит.
Не выдержит, если ему придётся ещё раз признать собственное бессилие и лицемерие, глядя ему в глаза; ложью пропитано всё — их отношения, их любовь, недолгое совместное прошлое.
Всё, что стоит за этим — его эгоизм. Отсутствие искренности. Страх.
И предательство.
Кого из них двоих он предал, Виктор не может понять.
Возможно, потому что предал себя самого сильнее, чем их обоих.

Когда холод становится ощутимым, нос закладывает, а руки начинает от мороза покалывать, Виктор точно выныривает из собственных мыслей, с удивлением обнаруживая, что ничего не меняется — его реальность продолжает своё существование, мир не взлетает на воздух, вселенная не разламывается.
Виктор боялся момента, когда всё закончится, точно что-то эдакое произойти было обязано, а сейчас он чувствует себя разочарованным.
Снежный Петербург гудит своей жизнью, фонари загораются; люди проходят мимо, никто на него не смотрит, никто его боли не чувствует.
Виктор бездумно плетётся к метро и случайно проходит его, задумавшись — здесь не так далеко до Думской, Бог с ним, дойдёт пешком. И какая, к чертям, разница, кто что подумает.
Кто-то его узнаёт — широко улыбается, просит сфотографироваться.
— Я не в лучшей форме, — отвечает он, вежливо тряхнув головой; приветливый, обаятельный, будто бы радостный — любящий своих фанатов, оттого и любимый. В этом весь Виктор Никифоров, — Боюсь испортить фотографию, — смеётся он коротко, — Но если вы так настаиваете.
Юные девочки краснеют, замолкнув, точно словами своими же давятся, делают пару селфи дрожащей рукой, и тут же убегают, забавно повизгивая.
Виктор глядит им вслед, думая, что они, кажется, сверстницы Юрия.
Ему бы таким же беззаботным быть.
Чёртов Виктор, что же ты делаешь?
Что ты с ними, чёртов Никифоров, делаешь?

Виктор входит в клуб, кивая вышибале, и видит, как у того глаза от удивления становятся шире, хлопает того по плечу, дружески подмигивая.
— Давненько не виделись, да?
Это королевство продолжает своё существование около десяти лет.
Виктор помнит, как это всё строилось.

[Тонкий, как лезвие, улыбчивый, андрогинно-манерный, он вваливается в гримёрку, стаскивая резинку с волос - платина рассыпается по плечам, коллеги выдыхают восторженно.
Они все старше него, они другие совсем — ежедневно возятся с париками и накладывают макияж так, чтобы хоть сколько-нибудь походить на женщин, ругаются как сапожники.
Витя красивый, по-юношески привлекательный, стройный и гибкий — его здесь зовут Викторией. Он смотрит в зеркало, надевая венок на голову, платье искрится стразами, губы матово-алые, волосы уложены в аккуратные локоны — спасибо старшим товарищам.
— Сколько ещё ты с нами, звезда моя? — томно выдыхает одна из див басом, протягивая ему какой-то коктейль отвратительного цвета; сама потягивает такой же через радужную трубочку.
— Два выступления, — говорит Витя, любуясь своим отражением зачарованно, — Пока у меня перерыв. Ну, типа каникулы. Потом начинаются отборочные.
Вите семнадцать, он здесь нелегально, но какая присутствующим разница?
Никто не узнаёт в нём легенду юниорских соревнований, никто о подобном не думает. Лишь пару раз он ловит удивлённые взгляды, но это проходит в мгновение.
Витя танцует как Бог, проносит деньги администрации своими выступлениями; с утра бежит на тренировки, слушая, как Яков ругается: «Мешки под глазами, снова не выспался, Витя, какого лешего?».
Вите нравится эта жизнь — Крис всё равно далеко, звонит изредка, видятся лишь на соревнованиях; он сбегает сюда по три раза в неделю на протяжении месяца. Он — венец творения администрации, их же золотая жила.
Он — легенда, король.
Он завораживает.
]

— Какого ху... — стареющий бас звучит раздражённо, когда дверь в гримёрку открывается, чтобы впустить Виктора, — Это что, снова тот дурацкий пункт в меню, хочешь побухать за кулисами? Сколько денег ты за это вывалил, сладкий? Знай, что выпивка тоже с те... — она осекается, щурится недоверчиво, а потом вскакивает, сгребая его в объятиях, — Звезда моя, это ты? Что ты здесь делаешь?

Виктору всё равно на то, как там шоу-программа поставлена, видеть всё это сейчас ему вовсе не хочется.
Он напивается в гримёрке омерзительно-приторными коктейлями; мальчишка-официант носится с ними, пока наконец Виктор, похлопав рукой по стулу рядом, не предлагает ему присоединиться.
— Не переживай, никто ничего не заметит, принеси нам по шоту. И себе захвати. За мой счёт, разумеется.

Виктору отчаянно хочется забыться, не думать ни о чём и ни о ком, потому он теряется в воспоминаниях. Он не замечает, как ему и в самом деле становится лучше, а потом с удивлением обнаруживает, что мертвецки-нетрезв и сказочно счастлив.
— Спасибо тебе, милая, не знаю, что бы я делал, не загляни сюда! — он крепко целует в щёку старого друга, почти что наставника, и смеётся над собственными мыслями о том, что он для него — какой-то личный сорт гомо-Якова: именно он обучал Викторию искусству носить платья так, чтоб это выглядело естественно и возбуждающе.

Когда Виктор выходит на улицу через служебный вход, чтоб не сталкиваться с сумасшедшими фанатами, он бесконечно пьян и настолько же бесконечно потерян в непонимании происходящего; он сворачивает на Невский, ночной город искрит переливами не то рекламных, не то праздничных вывесок. Он бесцельно идёт на Дворцовую, по пути забредая в ночной магазин, покупает дорогое вино, удивляя сонных продавцов, просит открыть его там же; первые глотки делает прямо на кассе, потом, попрощавшись и пожелав им всего наилучшего, вновь теряется в тумане ночного Питера.

Витя допивает бутылку, стоя на набережной, любуясь на толпу иностранных туристов, фотографирующихся с разведённым мостом — здесь никогда не бывает тихо, всегда кто-то встретится.

Виктор не чувствует холода, не чувствует страха.
Есть лишь он и его одиночество.

Когда он доходит до Литейного моста, медленно глядя на воду, прокручивая в голове события последних месяцев, ему становится особенно гадко от собственного безразличия.

Виктор глядит на время; телефон почти до конца разряжается, глубоко заполночь.
Домой он не собирается.
Виктор знает уже, как он должен поступить, как будет правильно, но всё ещё не решается это сделать.
Потому находит ещё один магазин, в котором алкоголь в круглосуточном доступе.

На половине бутылки он наконец разыскивает в себе остатки храбрости.
Такси приезжает сразу же.

— Это ж через мосты, только в объезд, по Вантовому... Это ж будет...
— Не важно, — чеканит Виктор, — Не важно, сколько это будет стоить, я заплачу вдвое больше. Поехали.

Виктор стоит перед дверью парадной Юрия, чертыхаясь — ключи в бардачке машины, сюрприза совсем не получится.
Сделав ещё пару глотков вина, он нажимает цифры квартиры, и долго ждёт, пока ему наконец не ответят, а потом почти что кричит восторженно.
— ЮРА, ПРИВЕТ, ЭТО Я, ЮРА, ПРОСТИ, ЧТО ТАК ПОЗДНО, ОТКРОЙ ДВЕРЬ, ПОЖАЛУЙСТА!

Виктору кажется, что то, что он сейчас делает — самое правильное, единственное возможное.
Весь мир Никифорова — переломанный, ненормальный, фальшивый, выстроенный на отрицании. Сердце Никифорова — пошедшее трещинами, с детства надбитое. 
И сам он — отвратительный человек, делающий вид, что он есть самое совершенное, что только когда-либо с этим миром могло случиться.
Он знает всё это.
Как знает и то, что это не самое страшное.
Самое страшное — чувства Никифорова к Плисецкому. Нездоровые и неестественные.
И он больше не может этому сопротивляться.

Сейчас он в этом нуждается.

на запястье места, где смыкаются его пальцы, уже прожжены до мяса.
я думал, что смогу измениться,

но со мной слишком много притворялись,
и поэтому притворяюсь и я.
[цэ]

Отредактировано Victor Nikiforov (2017-11-22 20:49:16)

+3

13

We come from the land of the ice and snow
From the midnight sun where the hot springs blow

Юра лежит расслабленно перед телевизором. На животе у него уютно расположился кот. Он ждёт трансляцию любимого ужастика, бездумно переключая по каналам.
Попадает на один из этих извечно-убогих российских музыкальных.

На всю квартиру меланхоличный мужской голос распевает известный ему мотив.
В конце идёт строка, обозначающая позицию в чарте «QuadroSystemsESTRADARADA – Остановите, Вите надо выйти».

Юрка ржёт как сумасшедший, прибавляя громкость.
Кот приоткрывает один глаз, смотрит на него как на умалишённого, а когда у хозяина начинается настоящий припадок, и вовсе сваливает.

Юра лежит, довольно улыбаясь. Дожидается «Кошмара на улице Вязов».
Потягивает лениво молочный коктейль из трубочки.
На нём домашние боксеры в леопардовый окрас и футболка Никифорова.

Он не стирал её с последнего раза, Витя надевал её всего пару раз.
Борется от соблазна вдохнуть его запах, машет на свои порывы рукой.
Совершенно не хочется быть конченым фетишистом. Он им и не будет.

Роберт в роли Фрэдди радует его неимоверно. Юрка, кажется, готов смотреть этот фильм миллион раз, ему всё равно будет интересно.
Хотя исход ему давно известен.

Так же и в их отношениях с Никифоровым.

• • •

Юрка встречает его лично совсем мальчишкой. Живую легенду спорта, Виктора Никифорова.
У него красивые голубые глаза, серебро в светлых волосах и бесконечно тёплая улыбка.

Юра видел его на соревнованиях.
Видел с прекрасными длинными волосами. Влюбился тогда без памяти. Мелким ещё пацаном, не разбирая, кто какого пола, в какой он стране живёт, и как к подобному относятся в обществе.

Виктор, похожий на девушку и Виктор, похожий на мужчину — один человек.
Юрию совершенно неважно, как он выглядит; для него никогда не будет человека более талантливого и красивого.

Никифоров наблюдает за его тренировкой.
Никифоров смеётся.
Никифоров хвалит его.

И обещает, что однажды обязательно поставит программу для Юрия, обеспечив ему блестящий дебют во взрослой группе.
Плисецкий чувствует себя вне себя от счастья.

Плисецкий запоминает обещание. Проносит его с годами.
Живёт мыслями о грядущем.

Грезит о величии, которого достигнет при помощи гениального фигуриста.
Мечтает выступать с ним на одном льду.

Витя забывает о данном обещании, что даже неудивительно.
Юра злится, негодует, сыпет ругательствами.

Юра смиряется и терпит.
Проходит через все унижения с гордо поднятой головой.

Проигрывает. Ошибается. Падает.
Поднимается. Навёрстывает. Получает золото.

Юра занимает место живой легенды на пьедестале.
Ему бы и серебра было достаточно; лишь бы Никифоров стоял по левую руку.

Возможно, он дождётся этого дня.
Оставалось только лишь надеяться.

Юра был точно таким же, как его возлюбленный идол.
Выставляющим себя в совершенно ином свете.

И если Виктор скрывал свою сущность под мнимой доброжелательностью и вежливостью, Юра был колючим и ледяным, пряча под маской искренне любящее сердце и ранимую натуру.

Он принадлежал Виктору всем своим существом.
Он знал это уже давно. Смирился с этим и совершенно не собирался ничего исправлять.

• • •

Юра после часовой ванны ленивый и расслабленный.
Звонок в домофон выводит его из полудрёмы, заставляя подскочить на месте.

На часах уже дохера времени, и кому вдруг приспичило припереться — одному черту известно.
Юра снимает трубку и вежливо интересуется:

— Какого хуя?

В ответ раздаётся датый голос Никифорова, выводящий окончательно.
Юра нажимает на кнопку, впуская этого уёбка.

Чертыхается, открывая входную дверь и заваливается обратно на диван, не отрываясь от просмотра.
В голове паника. На душе полный раздрай.

Зачем он вернулся, зачем вернулся так рано?
Почему не дождался, пока душа Плисецкого будет выебана окончательно, пока от неё не останется и кусочка?

Витя вваливается ожидаемо пьяный.
Щёки раскрасневшиеся, шарф скособочен.

Юра смотрит на него с насиженного места крайне неодобрительно.
Накидывает на плечи плед и подходит вплотную, помогая не упасть, пока ночной вторженец раздевается.

Говорить с ним ни о чём не хочется.
Ну припёрся и припёрся.
Значит, мозгоебли было недостаточно.

— И где ты так умудрился? — морщится он, стараясь не дышать запахом перегара, осторожно приобнимая за плечи. — Стоять-то хоть можешь?

Судя по состоянию Никифорова, едва ли может.
Юра помогает ему снять ботинки, поднимается и натягивает вымученную улыбку.

— Хочешь, уложу тебя спать, а, ночной хулиган?
От него пахнет дорогим одеколоном, едва ли перебивающим запах спирта. Юра обнимает его за талию и даже не морщится больше.

Словно стоит ему появиться — и все обиды позади.
До чего же он любит его, уму непостижимо.

Отредактировано Yuri Plisetsky (2017-11-22 21:03:05)

+2

14

Виктор чувствует себя ещё слабей, чем обычно — тонет в омуте этих бездонных ледяных глаз, теряется, не зная, что сказать; глупо смеётся, хрипло — не успел отойти от недавней болезни — выплёвывает дурацкие сентиментальности. Что-то о том, как он рад его видеть, о том, как соскучился, о том, как его собственная футболка сочетается с любимым леопардовым принтом Юрки, обтягивающим сейчас его тощую задницу.
Звучит точно подросток сопливый, впервые попробовавший алкоголь и не сумевший вовремя остановиться.
Виктор — болезненный взгляд, обветренные руки, губы в трещинах, на которых отпечатывается сеточка цвета бордо; винный осадок, свойственный некачественному алкоголю.
Виктор стоит в прихожей Юрия, смотрит на него, и улыбается, слушая, как ворчит Юрка. Виктор Никифоров — король льда, адепт драмы, эксперт в области разбитых сердец, превосходный актёр, играющий свои роли идеально, меняющий бессчётное количество масок так, что и понять невозможно, какой он настоящий, существовал ли когда-нибудь он вообще, или всё, что видят окружающие, лишь умелое притворство, фальшь, цирк для дураков. Этот Виктор Никифоров совершенно не может совладать с собой и собственными чувствами; это выжигает изнутри, точно вместо алкоголя он глушил кислоту.
Это дезориентирует.
Это разрушает.
Это больнее любых травм, заработанных на льду, это сложнее любых комбинаций, которые он когда-либо исполнял, опасней любых программ, поставленных им вопреки запретам Фельцмана.
Это — впервые и по-настоящему.

[Виктор гонит прочь мысли о том, что не так давно он думал похожее о Кацуки — о том, что никогда ничего подобного прежде не было, о том, каким реальным всё это сейчас кажется.
Тогда казалось.
Виктор гонит прочь мысли о Юри в принципе, не позволяя себе думать о нём больше — теперь его нет, точно и не было никогда вовсе.
Теперь есть только Юра. Только Юра и то, что между ними.
Виктор не понимает, почему ему так больно и горько, почему он так ненавидит себя в эту минуту, почему в голове вспыхивают слова, которые он когда-то говорил (не ему?), почему он вспоминает этот доверчивый взгляд, почему ему кажется, что они так похожи.
Виктору кажется, что он просто недостаточно пьян.
Всего лишь недостаточно пьян, чтобы больше никогда не думать о чём-то подобном.
Виктор не хочет их сравнивать.
Виктор не хочет думать, что он сам, его присутствие в их жизни, любовь к нему делает их настолько болезненно-одинаково-зависимыми от него.
Так сильно, что его это пугает.
]

— Я люблю тебя, — говорит Виктор; внезапно становится серьёзным и собранным. Берёт ладони Юрия в свои, мешая тому, пытающемуся избавить его от верхней одежды, недовольному, точно кот, которого потревожили, согнав в тёплого места, — Я люблю тебя, Юра, ты понимаешь?

Конечно же, он понимает — в этом Никифоров не сомневается, даже если никогда не произносил этого вслух, обходясь уклончивыми фразами. И уточнение кажется таким дурацким, таким неуместным, как и он сам, как вся его любовь, как всё его существование.
Юрка снимает с него обувь, а потом, замерев на мгновение, точно пытаясь поверить, что Никифоров перед ним настоящий, что это не выдумка и не галлюцинация, льнёт к нему, обнимая тепло и настолько доверчиво, что Виктору от этого становится больно.

— Я не хочу спать, — смеётся он, и не узнаёт собственного севшего голоса, — Не сейчас, только не сейчас, ещё рано, — Виктор вдыхает запах волос Юрия — какой-то шампунь, они ещё влажные, мягкие, длинные, — Я пришёл, чтобы рассказать тебе, что я тебя люблю, чтобы сказать об этом наконец, потому что давно должен был это сделать, — слова даются с трудом — тепло квартиры, сменившее ночной уличный холод, бьёт по нему, усиливая действие алкоголя, и Виктор чувствует, как тело его становится вязким, как всё вокруг кружится; он цепляется за Юру крепкими объятиями, шепчет почти что бессвязно, — Я пришёл к тебе, потому что ты мне нужен, Юра, сегодня, завтра, ты всегда был мне нужен.

В горле предательски-едко першит, от этого Виктору становится смешно почти до истерики — взрослый мужик, приползший к подростку побитой собакой; скулит, льёт слёзы, точно девчонка.
Он не заслуживает ни его любви, ни его уважения, ни внимания.

— Потому что, — Виктор срывается, и голос его звучит приглушённо — уткнувшись куда-то в плечо Юрию, он говорит тихо, пытаясь справиться со слезами, давно уже промочившими футболку, надетую на мальчишке, — Потому что ты — это всё, что у меня осталось, потому что я идиот трусливый, испугавшийся тогда так сильно, так, мать твою, чертовски сильно, что сбежал, ты же не понимаешь даже, Юра, ты даже не знаешь этого, думаешь, я не помнил о тебе и не знал ничего, думаешь, это было из-за Юри, только...

Виктор захлёбывается собственными словами, всхлипывает — тело его трясёт мелкой дрожью.
Виктор замолкает, пытаясь прийти в себя, и чувствует, как ему становится дурно — бледнеет, резко срывается в ванную, едва успевая; количество выпитого алкоголя даёт о себе знать.
Мутит его долго.
Истерика прекращается сразу же.

Виктор умывается ледяной водой, чистит зубы, в надежде, что всё закончилось — земля всё ещё кружит, голова тяжелая, и ком, подступающий к горлу, никуда не девается, но его хотя бы не выворачивает больше, и хотя бы этому он может радоваться.

— Прости, — говорит он осипше; горло саднит от напряжения, — Я не хотел, чтобы ты видел меня таким, — Виктор складывает себя на диван, глядит в потолок, чувствуя, как пространство начинает стремительно вертеться, старается не закрывать глаза, чтобы совсем от этого не свихнуться, — Мы... — начинает Виктор и морщится, не в силах подобрать нужных слов — он не представляет, как сообщать о подобном, его никогда такое не тревожило, и от этого он ненавидит себя лишь сильнее, — Всё закончилось, я рассказал ему всё, — тихо говорит он, — Мы с ним больше не вместе, Юра.

Никифоров чувствует, как ему вновь становится страшно: ощущение собственной слабости и ирреальности сковывает, заставляя его не замолкать, продолжать говорить, чтобы слышать, что он — настоящий, что он существует, что он никуда не денется.
— Только ты, — Виктор облизывает пересохшие губы, и на мгновение позволяет себе закрыть глаза, нырнув в это безумие — быстрая карусель, смута и хаос, точно вся его жизнь, — Мне нужен только ты.

А потом наваждение рассеивается, когда Виктор, вздрогнув, распахивает глаза — моргает часто, пытаясь вновь совладать с подступающими слезами.
— Пожалуйста, помоги мне.

Виктору кажется, что то, что происходит сейчас — единственное верное решение из всех, что он когда-либо принимал в своей странной фальшивой жизни.

+3

15

— Виктор...

Сегодняшний вечер кажется Юре вырванным кусочком мозаики, настолько он нереальный, словно сон наяву.
Юра слушает внимательно, позволяет высказать, не перебивает.
Он знает всё это. Знает, конечно же. Или просто хочет показать, что знает.

Что уверен в каждом слове Виктора, что уверен в их с ним чувствах.
Виктора мутит, не от высказанного — конечно же — от выпитого.
Юре сейчас самому хочется разрыдаться, настолько долго он ждал этого момента. Ждал преданно, когда же его прорвёт, когда он больше не сможет притворяться.

Он обеспокоенно прислоняется к косяку, переживая за состояние своего возлюбленного алкоголика. Кусает губы, чтобы забыть о тревоге; но не может.
Сжимает ладони в кулаки, злясь от собственного бессилия — это из-за его, юриных слов, это из-за них всё в жизни Никифорова начало давать трещины, если бы не он тем вечером...

Звуки стихают; Юрий осторожно приоткрывает дверь, чтобы убедиться — Виктор просто чистит зубы, всё хорошо, его отпустило, чёртов приступ слабости позади.
Он бредёт на кухню, осторожно ступая босыми ногами по полу, словно боясь, что каждый новый звук сейчас сможет нарушить их и без того зыбкое спокойствие, внести смуту в хрупкий домашний мир только для двоих.

— Да чёрта с два.
Юра ворчит себе под нос, наливает в стакан минералки, смотрит, как поднимаются пузырьки завороженно; мотает головой, подхватывая и бутылку, возвращается, протягивая стекло в чужие руки.

— Всё хорошо, Виктор, — на губах сияет улыбка, самая искренняя и настоящая, на такую он способен лишь в обществе самых близких и любимых людей. — Я тоже тебя люблю, и теперь всё у нас будет идеально.

Юрий верит в свои слова, а как же иначе.
Осторожно приобняв своего чемпиона за плечи, Плисецкий ведёт его в спальню, попутно шепча какую-то ересь, благодаря Виктора за честность, обещая, что завтра будет новый день и голова болеть не будет.

Уже в комнате они расцепляются, Юра судорожно роется в аптечке, выставленной на комоде возле высокого зеркала, протягивает Виктору обезболивающее, кивая, что от этого всё обязательно придёт в норму.
Опускается перед ним на колени молча, словно дворецкий какой; принимается избавлять от уличной одежды, осторожно касаясь пальцами обнажившейся коже ног, кажущейся холодной.

— Замёрз ведь совсем...
Юрий поднимает глаза, разглядывает лицо своего возлюбленного, и не может больше сдерживаться — тянется к нему ладонями, обхватывает ими щёки, осторожно перекидывает одну ногу через бёдра Никифорова, медленно опускаясь к нему на колени.

— Спасибо, что пришёл, Вить, — он ласково прижимается лбом ко лбу, едва касается губами губ, ловя мятный выдох; улыбается нежно-нежно, целуя его снова. — Я так счастлив, ты себе даже не представляешь.

Юрий прекрасно знает — Никифорову сейчас необходим здоровый сон, жидкость и спокойствие, а ему самому стоит придержать коней и подождать до завтра, но соблазн чертовски велик...
Юра осторожно стискивает коленями бёдра, вжимаясь крепко, обнимает Виктора за плечи, шепчет в самое ухо, что больше никогда его не расстроит, что никогда его не отпустит, что любит его так, как бывает лишь в сказках.

— Я обещаю тебе, мы пройдём через всё вместе, Виктор, — на губах Плисецкого по-прежнему улыбка, глаза сияют, выдавая переполненного счастьем мальчишку с головой, ладони бережно гладят прямую спину, вычерчивая пальцами линию позвонков. — Всегда будем вместе, что бы ни случилось.

Юрий Плисецкий, обезумевший от своей любви и радости близости с любимым человеком, сейчас именно такой, каким ему следует быть — словно беззаботный влюблённый подросток, свято верящий, что весь мир будет принадлежать им двоим, что ничто и никогда не сможет разлучить возлюбленных.

— Ты, наверное, устал, — шепчет он, не в силах заставить уголки губ опуститься, не в силах вести себя привычно-отстранёно. — Давай я всё же уложу тебя, а завтра мы обязательно продолжим, Виктор.

Ему чертовски трудно сдержаться — воздержание творит с ним немыслимое, неспособность касаться человека, занявшего все его мысли, сводит с ума откровенно.
Юрий крепче сжимает чужие бёдра, путается пальцами в платине волос, склоняется, чтобы украсть очередной поцелуй.

Юрий Плисецкий чувствует себя самым счастливым мальчишкой на всей планете.
И готов молиться всем Богам, лишь бы его счастье никуда от него не улетучилось.

Юрий знает — он сможет сделать Виктора по-настоящему счастливым.
По факту, он уверен в себе настолько, что может без ложной скромности заявить, что никто другой на его месте не справится.

Остаётся лишь убедить в этом самого Никифорова.
Хотя его приход может означать лишь одно — сам Ледяной Король готов дать шанс Плисецкому.
Уж этот шанс он ни за что в жизни не проебёт.

Юра словно не хочет, чтобы завтра наступало.
Но он действительно уверен, что ничего уже не изменится.

+2

16

Виктору двадцать семь лет и у него есть всё: есть величие, которым грезят юные умы, наблюдающие за ним с телеэкранов, завистливо и восхищённо выдыхающие всякий раз, когда он вновь глядит на них ледяной лазурью. Есть уважение, которое он зарабатывал годами, падая, разбиваясь в кровь, но поднимаясь с колен и продолжая идти к престолу, манящему и раскрывающему свои объятия ему — сказочный принц, потерянный давным-давно, воспитывающийся в чужой семье, не знающий ещё, кто он, и какой должна быть его жизнь; Тристан, что отправился за Звездой, а обрёл трон, титул, и всё королевство у своих ног в придачу.
Виктору двадцать семь лет, и жизнь его — вереница ярких дней, мелькающих, точно на плёнке: испанская фиеста, когда всё хорошо, в моменты слабости же — испанская инквизиция.
Виктору двадцать семь, и он всего добился сам — у Виктора никогда не было никого, кому он бы мог довериться, потому всё, что когда-либо имело для него значение: только он один.
Виктору двадцать семь. И все эти двадцать семь лет одиночество разъедает его день за днём, разрушая по крупицам; слава, почёт и великолепие не несут за собой ни радости, ни удовлетворения, не делают Виктора счастливым, как бы он ни пытался это показывать, улыбаясь своим фанатам так, точно нет в мире никого, чьё существование хоть сколько-нибудь может сравниться с тем, как ему повезло.
Вечное «Витя, давай за наших!"», «Постарайся там, Витя!», «Витя, не подведи!», когда-то мотивирующее, сейчас же звучащее тюремным набатом в его голове, давно превратилось для него в безумную рутину, от которой хочется прятаться — закрывать глаза свои, чтобы не видеть чужих глаз, ждущих от него невозможного, но посильного лишь для него; закрывать уши, сбегая, плотно сжимать губы, растянутые в вежливой улыбке, и едва сдерживаться от того, чтобы не послать всё это к чёрту.
Виктору двадцать семь.
И у него нет ничего настоящего.
Потому что и его самого настоящего тоже не существует.

Юри Кацуки появился неожиданно для всех — украл Никифорова у всего мира, заменив этот мир собой лишь одним.
Юри Кацуки — застенчивый взгляд и нервная улыбка, тихий голос, быстрая речь.
Юри Кацуки — тепло рук и объятия, успокаивающие и убаюкивающие.
Юри Кацуки — «Я верю в тебя так, как ты сам в себя не веришь».
Юри Кацуки — святая любовь, восхищение и преданность.
Всё это заставляло Виктора чувствовать себя живым, всё это заставляло его думать, что он достоин того, чтобы его любили.
Всё это не позволяло ему угаснуть тогда, когда он почти это сделал; это не он спас Юри тогда, что бы ни писали в газетах, о чём бы ни кричали билборды, как бы ни обсуждали это их товарищи по льду — всё было наоборот. Это вовсе не Виктор заставил Юри вновь дышать, жить, научил любить и подарил крылья — это Юри, смешной Юри, Юри, который не знает, на что он способен, и не понимает, насколько он прекрасен в своей нелепости и неловкости, Юри Кацуки вдохнул жизнь в Виктора Никифорова.
Отчаянного и отчаявшегося пятикратного чемпиона, разъедающего себя изнутри мрачными сомнениями и тоскливыми прогнозами на будущее.
Виктора, безнадёжно, безотчётно влюблённого в человека, который не мог и не должен был ему принадлежать, и отрицающего эту любовь так сильно, что даже от одной мысли о подобном становилось дурно.
Сумасшедшего ледяного принца, позволившего себе однажды взглянуть на свою собственную юную копию, и задохнуться от этого великолепия; Снежная Королева, Кай, и осколок, попавший в глаз, а после — проникнувший в самое сердце. Виктор продолжает жить, а этот чёртов осколок — продолжает разрушать его сомнительными чувствами к тому, благодаря кому он потерял покой, и, кажется, вовсе утратил разум.

Виктору двадцать семь лет, и ему кажется, что до появления Юрия Плисецкого в его жизни не было ничего — тёплые моменты с Юри смазываются, кажутся эфемерными, несуществующими и ирреальными. Виктор смотрит на Юрия, и не понимает, не верит, как мог он смотреть таким взглядом на кого-то ещё, как мог он кому-то признаваться в любви, как мог он позволять себе думать, что проживёт без этого — без этих тёплых заботливых рук, касающихся легко, почти невесомо, без этого упрямого взгляда цвета яркой весенней травы, без золота волос. Без этого мальчишки, которому он давно уже отдал своё сердце, так давно, что и не помнит существования без этой щемящей тоски и болезненной нехватки Плисецкого рядом.
Виктору двадцать семь лет.
И он влюблён в этого ребёнка самой нездоровой, самой немыслимой любовью, и любовь эта — непозволительная роскошь прежде, сейчас — самое правильное, самое настоящее, единственное, что у него есть.
И единственное, чего он может желать.

Голова идёт кругом, каруселью в старом парке аттракционов, и Виктор закрывает глаза, вновь возвращаясь к этому безумию, и пытается сосредоточиться на прикосновениях Юрия, и тает, точно печенье в молоке.
— Спасибо, — шепчет он, и тянется за поцелуем. — Спасибо тебе, спасибо.

Виктору не хочется раскрывать глаз; ему страшно, сознание его почти покидает тело, карусель становится быстрее, но он продолжает жмуриться, жадно обнимая Юрия, прижимая его к себе — ему кажется, что стоит лишь раскрыть глаза, как всё исчезнет, всё испарится, и не будет этих мягких податливых губ, и не будет этого голоса, и не будет шумного возбужденного дыхания. Этот потрясающий мальчишка вновь станет чужим и далёким, а всё, что останется Виктору — всепоглощающее одиночество и его тяжелые объятия, что тянут за собой во мрак, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть без боли.
Виктору страшно.

— Нет, — он не понимает, говорит он это вслух или же всё это звучит лишь в его голове, — Пожалуйста, не уходи. Я не хочу оставаться один, я не хочу, — Виктор рвано выдыхает, когда Юрий вновь касается его губ своими едва-едва, и отстраняется слишком быстро. — Не оставляй меня сегодня. Я хочу, чтобы ты был рядом, — кожа у Юрия мягкая и тёплая, и сам он, реагирующий на прикосновения Виктора, кажется Никифорову чем-то сказочным и нереальным, а футболка, что болтается на нём — раздражающей и ненужной; ладонь Виктора проникает под неё, выписывая затейливые узоры по позвоночнику Юрия. — Я хочу быть с тобой.

Виктору становится слишком горячо, шум в ушах усиливается, превращаясь в звук собственного сердцебиения, и тепло Юрия, близость Юрия, сам Юрий — всё это настолько же невозможное, насколько ощутимое, происходящее прямо сейчас.

— Я хочу тебя, — Виктор наконец набирается храбрости и раскрывает глаза, больше не опасаясь, что Юрий может куда-то деться, потому что знает, что Юрий давно уже принадлежит только ему одному.

Виктору двадцать семь.
Всё, что у него есть — любовь.
Большего ему теперь и не нужно.

+1

17

Юрий Плисецкий знает, как это бывает в книгах.
Любовь — пустой звук, её придумали писаки и мечтатели. Первые — чтобы зарабатывать на хлеб, вторые — чтобы не чувствовать себя настолько опустошёнными.

Их мир давным-давно прогнил, это даже ребёнку известно.
Нет никакой любви. Нет и быть не может.

Юра убеждал себя в этом раз за разом, видя Виктора Никифорова с кем-то другим.
Кацуки Юри стал последней каплей.

Рыдания из ночи в ночь, глубокие синяки под глазами перед выступлениями, дикие крики Лилии по поводу его вида, всё это не могло заставить его успокоиться.
Любви не существует.

Он продолжал себя в этом убеждать, выходя на лёд и пряча свою агрессию под совершенно неподходящее ему «Агапэ».
Откатывал идеально «Аллегро».

Сам лишался рассудка под их с Отабеком выдуманное на двоих «Сумасшествие».
Всё это — ложь и самообман.

И даже откровенная программа с героем Казахстана.
Всё, чтобы он смотрел.

Смотрел и ненавидел судьбу за то, как она с ними поступила.
Юра переживает все идиотские травмы вроде растяжений и вывихов с явной долей пофигизма, но готов умирать от болезни своего сердца, от этого блядского иррационального чувства всепоглощающей любви.

Она пожирает изнутри, оставляет на нём следы от своих острых ядовитых зубов.
Юра медленно умирает, спиваясь в свои едва начавшиеся шестнадцать.

Продолжает заливать слезами наволочки или сдаётся, утыкаясь в плечо казаху.
Чувствует себя сломленным, но совершенно ни черта не может с этим поделать.

— Я никуда не уйду от тебя.
Обещание звучит серьёзно и как-то отчаянно.

Из пучины собственных мыслей вырывает мягкий голос Виктора.
Всё и всегда крутится лишь вокруг Виктора.

Вся Земля принадлежит ему одному.
Юрий Плисецкий принадлежит ему всецело.

— Виктор.
Прикосновения прохладных пальцев отзываются волной мурашек. Юра жмурится, закусывает губу и отзывается тихим стоном на ласку.
Виктор говорит заветные слова, и в душе Плисецкого словно что-то оглушающе разбивается.

И по кусочкам восстанавливается обратно в кратчайшие сроки.
Он не собирается размениваться на глупые вопросы, выяснять, уверен ли он, не пожалеет ли об этом потом.

Для них двоих есть лишь «здесь и сейчас».
— Да, конечно.

Юра осторожно прихватывает чужие губы, кусает нижнюю; как кот лижет верхнюю и улыбается.
— Я тоже хочу тебя. Всегда.

Он не знает, правда, как лучше себя повести.
Хочется, чтобы всё было идеально.

Следует ли ему отдать инициативу целиком в руки Виктора?
В конце концов, он — Ледяной Король, всё и всегда должно быть так, как он того хочет.

— Пусть всё будет так, как ты захочешь. Пусть твои глаза, как прежде, горят. Я с тобой опять сегодня этой ночью.
Юра мурлычет себе под нос, довольный кот — ни дать, ни взять.

Но ведь он чувствует себя неважно, и наверняка не будет хорошо себя чувствовать в процессе.
Юра корит себя за совершенно неуместные сейчас ремарки, пальцами скользит по вороту Никифорова, помогая ему избавляться от одежды и снимая футболку через голову.

Осторожно надавливает ладонью на выпирающее плечо, вынуждая лечь на спину.
Улыбается очаровывающе и бесконечно-тепло, склоняясь над Виктором, целуя его нежно и долго.

Щекочет отросшими прядями белую кожу, смеётся хрипло и немного нервно.
Смотрит в глаза, бережно переплетая пальцы.

Медленно спускается, расцепляя хватку одной руки; накрывает пальцами чужой пах и жадно выдыхает в губы:
— Можно?

Он прекрасно знает ответ.
Вопрос звучит скорее из вежливости. В ответе он больше не нуждается. Он слышал достаточно.

Поцелуи плавно стекают с губ на шею. Кончик языка рассекает кожу подобно лезвию, рассекающему лёд.
Юрий кружит, выписывает узоры, наслаждается участившимся дыханием над ухом.

Медленно перетекает ниже, губами касается обнажённой кожи ключицы.
Осторожно приспускает бельё, касаясь Виктора пальцами; обхватывает его кольцом, с наслаждением лаская.

Щёк касается лёгкий румянец, но сейчас ему совершенно не до смущения.
Виктор перед ним, весь открытый и совершенно беззащитный.

Юра так трясётся над своим эфемерным счастьем; так боится сделать что-то неверно, торопится при всей своей подчёркнутой медлительности.
Губы перемещаются на живот; язык выписывает узоры уже на бёдрах.

Плисецкий поднимает взгляд, дарит ласковую улыбку, сжимает руку в руке.
Светлая макушка полностью скрывает пах Виктора, пряча всё за волосами, занавесив происходящее даже от второго участника.

Пальцы обнажают изящную как весь Никифоров головку.
Губы скользят по ней, язык скользит вдоль всей длины.

Юра готов делать что угодно, лишь бы вновь слышать эти стоны-вздохи.
Лишь бы Виктор был столь же открытым в его руках.

Ему казалось, весь мир в его руках.
Виктор и впрямь был для него всем этим миром.

Чайф — Пусть всё будет так, как ты захочешь

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » begin the end


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC