chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » folie à deux


folie à deux

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

FOLIE À DEUX

https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/12/64378c4afcdb8474c3d70c5a1047898d.gif https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/12/c1751cb6b94eb92bbb0dca79f8f66ce4.gif
Here we go again
I kinda wanna be more than friends
So take it easy on me
I'm afraid
You're never satisfied

участники:Yata Misaki x Fushimi Sarukhiko

время и место:настоящее; Япония

СЮЖЕТ
однажды они были друг для друга всем. подобную связь разорвать непросто

+1

2

Сару не знает, как это делается.
Что-то противно свербит в груди, царапает изнутри, и хочется разодрать грудную клетку, добраться до этого чего-то; иррациональное, непонятное, невыносимо сильное — вот, как Сару это ощущает, и совершенно не может справиться с этой болью, которую и болью-то назовёшь едва ли.
Мазохизм, саморазрушение. Пытка, которую уже невозможно терпеть, но в которой слишком хорошо, чтобы остановиться.
Сару не знает, как это делается.
Мисаки говорит что-то, по обыкновению восторженный и резкий, как ртуть — его голос звучит громче, чем следует, когда он [снова] рассказывает о Красном Короле, а в глазах точно пламя полыхает — то самое, которым наградил его Суо Микото. От этого Сарухико становится отчего-то очень пусто и ужасно тоскливо, словно что-то ускользает из его рук — песок просеивается сквозь пальцы, оседая, мешаясь с таким же песком, превращается в пыль, не остаётся ничего, как бы он ни пытался, цепляясь за воздух. Всё рушится.
Сару не знает, как это делается.
Рука Мисаки, устроившегося рядом, ложится на его плечо, как всегда, когда он пытается привлечь своё внимание — все эти прикосновения слишком долгие, тёплые, частые; прикосновения, от которых захватывает дыхание. Сару ищет их сам, точно кот, ждущий похвалы от своего хозяина; никогда не позволяет ничего подобного себе самому, держит лицо, сторонится. И замирает невольно, стараясь удержать мгновение, когда Мисаки вновь обнимает его — крепко и искренне-чисто.
Сару не знает, как это делается, когда ловит Мисаки за руку, заставляя того заткнуться. Громкое и отчётливое «Микото-сан...» теряется, тонет, сменяясь на удивлённое восклицание. Сару сжимает его ладонь крепко, медлит, глядит в одну точку, раздумывая над тем, правильным ли будет его поступок, а потом, резко развернувшись, не дав опомниться растерянному другу, едва-едва касается своими губами его губ.
Сару не знает, как это делается правильно, потому пытается вспомнить всё, что читал об этом; сердце колотится сумасшедше, Сару всё ещё держит ладонь Мисаки, намертво цепляется, не позволяя отпрянуть — не понимает, кто из них испуган сильнее. Губы у Мисаки мягкие, пахнут какой-то газировкой и сладкой фруктовой жвачкой. Фушими целует его неумело — всего несколько секунд, пару мгновений, кажущихся вечностью.
Фушими не знает, как это делается правильно, правильно ли это вообще, но он твёрдо уверен, что только так может по-настоящему показать Мисаки, насколько он для него важен.
Их маленький мир, сотканный лишь из них и для них двоих трепетно и старательно, начинает идти трещинами, и Сару напуган, не представляет, как всё это исправить — система, до этого исправно работающая, сбоит, происходит замыкание, его железной логики и хладнокровия недостаточно, чтобы всё продолжалось так, как было.
Огонь Суо Микото напрочь испепеляет всё, захватывая и его самого, и он тлеет, не оставляя за собой, как предсказывается, даже пепла — в глазах Мисаки, в сердце Мисаки, в словах Мисаки его почти больше нет, он становится не просто единственным товарищем, которым он был всегда, а всего лишь одним из.
Одним из тех, которым Мисаки себя раздаривает, одним из тех, кем он восхищается, одним из тех, на кого обращает внимание.
Не важным, не значимым, таким же, как прочие.
Фушими страшно думать об этом — Ники смеётся, глядя на него из темноты, касается его своими тонкими пальцами, приподнимая за подбородок, глядит в глаза; дыхание опаляет кожу, вызывая приступы тошноты, а он продолжает смеяться.
— Моей мартышке сделали больно? Ох, Сару...
Ники не живой — призрак, несуществующая проекция, он следует за Сарухико тенью, воспоминаниями, что мрачнее чёрного, хлёсткими словами, хриплым голосом и сумасшедшим смехом.
— Как же прекрасно, моя мартышка, восхитительно видеть, как ты ломаешься. Нет ничего отрадней твоей боли, Сару, нет ничего...
Нет ничего.
Ничего больше нет.
Сару не знает, как это делается, но это — его последняя надежда; неизведанное, незнакомое, щемящее в груди, мешающее спать по ночам, это чувство подсказывает ему, что нужно решиться, и он рискует, не позволяя себе медлить, боясь, что если даст себе время на раздумья, то Мисаки отдалится от него ещё сильнее, будет потерян окончательно, а представить подобное Фушими не может даже в самых страшных кошмарах, потому идёт на отчаянные меры, показывая, насколько дорог ему Ята Мисаки.
То, что он делает — признание в том, как сильно он в нём нуждается.
То, что он делает — просьба, мольба, отчаянный крик о помощи.
Сарухико боится раскрывать глаза — боится увидеть разочарование во взгляде напротив, и время растягивается, превращая момент в бесконечное, а его поступок — в мученически-тревожное откровение, и в груди становится лишь больнее, а глаза пощипывает от собственной глупости и наивности.

• • •

«Скипетр-4» готовится к операции: идиоты суетятся, пока Авашима проверяет снаряжение, бегают туда-сюда, точно цирковые обезьянки. Ещё не привыкшие к новому распорядку, новому командованию и новой жизни, они вызывают у Сарухико бесконечное раздражение, и это, разумеется, не укрывается от чуткого взора Капитана.
Поручение работать с отчётами, контактируя с этими недоразвитыми как можно чаще, кажется Мунакате забавным, вполне в его стиле — Фушими клянёт его за это всеми известными ему словами, предназначенными для подобных случаев, но не смеет не исполнить приказа.
Послушание на уровне дрессуры — первая вещь, которой учит его Мунаката Рейши, и Фушими даже не пытается с этим спорить.
В конце концов, он сам его выбрал, чего же теперь жалеть о содеянном?
Фушими не испытывает по этому поводу ничего, кроме ярости, но совсем скоро даже она сменяется ожидаемым безразличием.

Мунаката сидит напротив, подпирая ладонью подбородок, пока Фушими заканчивает доклад по итогам предыдущей вылазки. Мунаката смотрит настолько внимательно, что Фушими даже передёргивает от подобной прямоты.
Сарухико кривится в ухмылке, оглядываясь, чтобы убедиться, что в кабинете они одни, — Авашима имеет удивительную способность появляться, когда её не просят, — а потом едва не шипит:
— Потерпите немного, Капитан, Красный Король совсем скоро будет вашим, осталось всего пару часов. Вспомните о своей хвалёной выдержке.
Фушими почти выворачивает от этого — от льда этих глаз, от того, насколько они горячи, насколько он сам готов под этим безумным взглядом плавиться; от того, что позволяет ему творить с собой подобное.
Фушими уходит, оставляя за собой озадаченного возбуждённого Мунакату, оставляя за собой отвращение и собственное бессилие — Фушими долго стоит перед зеркалом и смотрит в своё отражение; Ники глядит на него с другой стороны, только теперь Сару не чувствует страха — теперь ему будто бы всё равно.

— Фушими. Готов, — чеканит он, закатывая глаза, ещё не привыкший к этому дурацкому ритуалу, представляя, как тупо, должно быть, он выглядит со стороны, и чувствует, как тепло разливается по всему телу, как «Плеяда» начинает обжигать его пальцы, сжимающие её рукоять,  и губы его растягиваются в улыбке, а дыхание учащается.
Он не видит того, как Короли, ожидаемо, ускользают от общего места действия, предпочитая массовым гуляниям уединение, он не слышит крика Сэри, командующей к наступлению, и не видит, как его идиоты бросаются вперёд, браво и бойко, отчаянно, с рвением, присущим не то самоубийцам, не то умалишенным — всё это не интересует его ни капельки.
Лезвие острое, выточенное в огне, опалённое льдом, подаренным ему Мунакатой, разгорается адским пламенем доставшимся в наследство от Суо Микото — метательный клинок достигает своей цели, и Фушими смеётся, видя, как в очередной раз краснеет лицо Мисаки; когда-то оно алело от одной его улыбки, но сейчас ему требуется больше и большее. Теперь оно полыхает от искренней ненависти.
— Поиграй со мной, — кричит он, нагоняя Яту, успевшего сорваться с места, где-то в переулке — локации сменяются, мелькают картинками: когда-то они вместе шли по этим самым улицам, и целый мир принадлежал лишь им двоим, сейчас же им остаётся лишь разрушение и уничтожение. — Если тебе не страшно, если ты не боишься, — горячечно шепчет он, демонстрируя оскал Ники — Ята должен узнать его, не может не! — Если ты не такой трус, каким я тебя считаю, и не такой слабак, каким тебя видят все прочие, — смеётся Фушими, когда понимает, что загнал своего противника в угол: он оказывается совсем близко — его глаза, горящие яростью, его губы, сомкнутые тонкой плотной линией, выражающей пренебрежение. Сару больше не чувствует того, что прежде — свербящее чувство где-то в груди давным-давно выжжено восхитительным алым; Сару тонет в своём помешательстве, захватывающем его полностью, и больше ему не сопротивляется — больше и незачем. Возбуждение прокатывается по его телу, и Сару поддаётся ему, касаясь кончиками пальцев свободной руки щеки Мисаки — второй рукой он сжимает «Плеяду», пригвоздившую Яту к стене: дёрнётся лишь, и она вскроет ему горло, — Тебе ведь так нравилось играть со мной раньше, неужели сейчас ты по этому совсем не скучаешь, Ми-Са-Ки?

Ночная тишина взрывается хохотом Сарухико, и хохот этот тонет в рваном поцелуе — теперь Фушими знает, как это правильно делается, теперь он ни капли в себе не сомневается.
Теперь Фушими нечего терять, а потому незачем беспокоиться о том, что он может всё испортить.
Сейчас Фушими может делать всё, что ему вздумается, и брать всё, чего он захочет, а тот факт, что он всегда хотел лишь Мисаки, вовсе не является для него удивительным откровением.

+2

3

— Микото-сан!
Ята семенит следом за своим Королём. Суо раздражён, хлопает дверью едва ли ему не по носу.

Татара провожает его виноватым взглядом, скрываясь за Микото следом.
Кусанаги медленно опускает ладонь ему на плечо. Вздыхает, вынимая сигарету изо рта и тихо цедит:
— В такие моменты мы бессильны.

Ята вовсе не оскорбляется.
Ята всё понимает. Тотсука-сан делает нечто невообразимое. И король из недовольного разъярённого льва превращается в прирученную дикую кошку, с довольным видом спящую головой на коленях у своего человека.

Мисаки не чувствует укола ревности.
Не чувствует ничего подобного, ничего чёрного и ядовитого.

Он восхищается ими обоими. Восхищается и Кусанаги-саном.
Восхищается «Хомрой» Красного Короля.

Старается оставить весь негатив в прошлом.
Теперь — он уверен — их всех ждёт лишь светлое будущее, освещаемое огнём их драгоценного лидера.

— Сдохни, идиотская мартышка!
Мисаки огрызается почти на автомате. Разумеется, ничего подобного он Сару не желает.

Просто в очередной раз Синие сталкиваются с Красными.
Просто в очередной раз Фушими решает, что лучше для него задачи и не придумаешь и бросается на Яту подобно натравленному цепному псу.

Они бьются около получаса.
Ввысь взметают всполохи яркого пламени: красного и синего.

Мисаки вскидывает голову, завороженный видом Дамоклова Меча своего Короля.
Фушими хватает ровно одного мгновения, чтобы прижать к стене посмевшего отвлечься оппонента.

— Иди к Дьяволу, Сарухико!
Желчь плещется в его глазах, в словах, губы обиженно поджимаются.

Память против воли подбрасывает картинки из их совместного прошлого: радостный Сару, печальный Сару, откровенный Сару.
Сару. Сару. Сару.

До чего же близки они тогда были.
Ята прекрасно помнит Ники. И отдаёт себе отчёт в том, на кого его сын настолько отчаянно жаждет сейчас походить.

Зачем он это делает, ему неизвестно.
Ненавидит себя настолько, что жаждет походить на человека, которого боялся до самой его смерти?

Его лицо совсем близко.
Дыхание Сару опаляет щёку.

Мисаки не успевает сориентироваться, как его втягивают в поцелуй.
Второй раз в его чёртовой жизни.

Он прекрасно помнит первый.
Это было чертовски неловко.

Он тогда и впрямь не знал, как на это реагировать.
Не знал, а оттого и отреагировал как последний идиот.

Сарухико был удостоен нервным смешком и громким хлопком ладони о лоб.
Его друг нервно смеялся и твердил, что у него, вестимо, жар, раз творит всякое.

Больше они к этому не возвращались.
А потом он ушёл.

Ушёл, оставив его, Яту.
Ушёл, оставив весь свой клан.

Ушёл, оставив Красного Короля.
Предал. Предал их всех.

Остриё лезвие упирается ему в горло.
Кожу в точке соприкосновения начинает саднить.

«Плеяда» протыкает его самым кончиком, подцепляя каплю крови.
Мисаки не может пошевелиться, и всё, что его остаётся — раскрывать губы навстречу этому поцелую.

Он, разумеется, не пренебрегает возможностью хорошенько тяпнуть наглеца за язык.
Пламя вырывается наружу, окутывая их обоих.

Его глаза пылают.
Его душа пылает.

Весь он пылает.
Им бы сейчас сбежать далеко-далеко. Как мечтали когда-то. Построить мир один на двоих.

Мисаки усмехается.
Мисаки вспоминает своего Сару. Настоящего. Не желающего примерять чью-либо маску.

Слишком прекрасного в своей естественности.
Такого Фушими Сарухико он принял и полюбил.

Таким он для него на всегда останется.
Пожалуй, именно по этой причине он всё-таки никогда не научится его ненавидеть должны образом.

• • •

— Вставь мне, — выдыхает куда-то в самое ухо.
Они идут посреди тесной толпы, слышимость совершенно никакая, шум кажется всепоглощающим.

Под недоумевающий взгляд друга, он с усмешкой добавляет.
— Наушник свой давай сюда, говорю, всё равно ничего не слышно, приходится кричать!

Мисаки краснеет, недовольный тем, что чёртов гений Фушими его не понимает с полуслова.
Отчаянно тычет в своё ухо, а после и вовсе бессовестно вырывает один наушник из чужих пальцев, с довольным видом запихивая себе в ухо.

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, — Ята голосит совершенно неприкрыто; звонкий и громкий, удивительно, как от него перепонки все не полопались. — Пусть лучше он прогнется под нас.*

Фестиваль в самом разгаре, и Ята совершенно не шутит, отвешивая комплименты по поводу очаровательной лиловой юкаты, чертовски идущую его долговязому другу.
— Пойдём, выиграем чего-нибудь на память.

Ята хватает его без лишних слов — так было всегда.
Он тактильный до безумия; и близких людей ему хочется касаться всегда.

Фушими был для него самым близких из всех, а потому касаться его можно было всегда.
Так решил для себя Ята Мисаки и никто не мог с этим поспорить. Никто словно и не хотел с ним спорить.

• • •

Они целуются совсем недолго, и Ятагарасу отвечает вполне осознанно.
Если так должно быть — пусть.

По щекам его катятся слёзы, совершенно непрошеные, и сдержать их у него совершенно нет сил.
Быть может, он и впрямь всего лишь чёртов слабак?

Ладонь инстинктивно поднимается — скользит по груди; непослушные пальцы лихорадочно поглаживают, перебирая пуговицы и расстёгивая пару из них.
Другой рукой он впивается в плечо, оставляя в надёжной крепкой хватке.

Ему не страшно оружие Синих.
Ему не страшен Сарухико.

В этом поцелуе, пожалуй, куда больше горечи, чем может быть дозволено.
Он был задуман как часть извращённой игры, а на деле оказался откровенным всплеском чувств.

Мисаки только сейчас в полной мере осознал, каким же идиотом был.
Чувствовать губы Сарухико казалось ему чертовски правильным.

*Машина Времени — Однажды Мир прогнется под нас

Отредактировано Yata Misaki (2018-01-14 21:23:30)

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » folie à deux


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC