chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » folie à deux


folie à deux

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

FOLIE À DEUX

https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/12/64378c4afcdb8474c3d70c5a1047898d.gif https://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2017/12/c1751cb6b94eb92bbb0dca79f8f66ce4.gif
Here we go again
I kinda wanna be more than friends
So take it easy on me
I'm afraid
You're never satisfied

участники:Yata Misaki x Fushimi Sarukhiko

время и место:настоящее; Япония

СЮЖЕТ
однажды они были друг для друга всем. подобную связь разорвать непросто

+1

2

Сару не знает, как это делается.
Что-то противно свербит в груди, царапает изнутри, и хочется разодрать грудную клетку, добраться до этого чего-то; иррациональное, непонятное, невыносимо сильное — вот, как Сару это ощущает, и совершенно не может справиться с этой болью, которую и болью-то назовёшь едва ли.
Мазохизм, саморазрушение. Пытка, которую уже невозможно терпеть, но в которой слишком хорошо, чтобы остановиться.
Сару не знает, как это делается.
Мисаки говорит что-то, по обыкновению восторженный и резкий, как ртуть — его голос звучит громче, чем следует, когда он [снова] рассказывает о Красном Короле, а в глазах точно пламя полыхает — то самое, которым наградил его Суо Микото. От этого Сарухико становится отчего-то очень пусто и ужасно тоскливо, словно что-то ускользает из его рук — песок просеивается сквозь пальцы, оседая, мешаясь с таким же песком, превращается в пыль, не остаётся ничего, как бы он ни пытался, цепляясь за воздух. Всё рушится.
Сару не знает, как это делается.
Рука Мисаки, устроившегося рядом, ложится на его плечо, как всегда, когда он пытается привлечь своё внимание — все эти прикосновения слишком долгие, тёплые, частые; прикосновения, от которых захватывает дыхание. Сару ищет их сам, точно кот, ждущий похвалы от своего хозяина; никогда не позволяет ничего подобного себе самому, держит лицо, сторонится. И замирает невольно, стараясь удержать мгновение, когда Мисаки вновь обнимает его — крепко и искренне-чисто.
Сару не знает, как это делается, когда ловит Мисаки за руку, заставляя того заткнуться. Громкое и отчётливое «Микото-сан...» теряется, тонет, сменяясь на удивлённое восклицание. Сару сжимает его ладонь крепко, медлит, глядит в одну точку, раздумывая над тем, правильным ли будет его поступок, а потом, резко развернувшись, не дав опомниться растерянному другу, едва-едва касается своими губами его губ.
Сару не знает, как это делается правильно, потому пытается вспомнить всё, что читал об этом; сердце колотится сумасшедше, Сару всё ещё держит ладонь Мисаки, намертво цепляется, не позволяя отпрянуть — не понимает, кто из них испуган сильнее. Губы у Мисаки мягкие, пахнут какой-то газировкой и сладкой фруктовой жвачкой. Фушими целует его неумело — всего несколько секунд, пару мгновений, кажущихся вечностью.
Фушими не знает, как это делается правильно, правильно ли это вообще, но он твёрдо уверен, что только так может по-настоящему показать Мисаки, насколько он для него важен.
Их маленький мир, сотканный лишь из них и для них двоих трепетно и старательно, начинает идти трещинами, и Сару напуган, не представляет, как всё это исправить — система, до этого исправно работающая, сбоит, происходит замыкание, его железной логики и хладнокровия недостаточно, чтобы всё продолжалось так, как было.
Огонь Суо Микото напрочь испепеляет всё, захватывая и его самого, и он тлеет, не оставляя за собой, как предсказывается, даже пепла — в глазах Мисаки, в сердце Мисаки, в словах Мисаки его почти больше нет, он становится не просто единственным товарищем, которым он был всегда, а всего лишь одним из.
Одним из тех, которым Мисаки себя раздаривает, одним из тех, кем он восхищается, одним из тех, на кого обращает внимание.
Не важным, не значимым, таким же, как прочие.
Фушими страшно думать об этом — Ники смеётся, глядя на него из темноты, касается его своими тонкими пальцами, приподнимая за подбородок, глядит в глаза; дыхание опаляет кожу, вызывая приступы тошноты, а он продолжает смеяться.
— Моей мартышке сделали больно? Ох, Сару...
Ники не живой — призрак, несуществующая проекция, он следует за Сарухико тенью, воспоминаниями, что мрачнее чёрного, хлёсткими словами, хриплым голосом и сумасшедшим смехом.
— Как же прекрасно, моя мартышка, восхитительно видеть, как ты ломаешься. Нет ничего отрадней твоей боли, Сару, нет ничего...
Нет ничего.
Ничего больше нет.
Сару не знает, как это делается, но это — его последняя надежда; неизведанное, незнакомое, щемящее в груди, мешающее спать по ночам, это чувство подсказывает ему, что нужно решиться, и он рискует, не позволяя себе медлить, боясь, что если даст себе время на раздумья, то Мисаки отдалится от него ещё сильнее, будет потерян окончательно, а представить подобное Фушими не может даже в самых страшных кошмарах, потому идёт на отчаянные меры, показывая, насколько дорог ему Ята Мисаки.
То, что он делает — признание в том, как сильно он в нём нуждается.
То, что он делает — просьба, мольба, отчаянный крик о помощи.
Сарухико боится раскрывать глаза — боится увидеть разочарование во взгляде напротив, и время растягивается, превращая момент в бесконечное, а его поступок — в мученически-тревожное откровение, и в груди становится лишь больнее, а глаза пощипывает от собственной глупости и наивности.

• • •

«Скипетр-4» готовится к операции: идиоты суетятся, пока Авашима проверяет снаряжение, бегают туда-сюда, точно цирковые обезьянки. Ещё не привыкшие к новому распорядку, новому командованию и новой жизни, они вызывают у Сарухико бесконечное раздражение, и это, разумеется, не укрывается от чуткого взора Капитана.
Поручение работать с отчётами, контактируя с этими недоразвитыми как можно чаще, кажется Мунакате забавным, вполне в его стиле — Фушими клянёт его за это всеми известными ему словами, предназначенными для подобных случаев, но не смеет не исполнить приказа.
Послушание на уровне дрессуры — первая вещь, которой учит его Мунаката Рейши, и Фушими даже не пытается с этим спорить.
В конце концов, он сам его выбрал, чего же теперь жалеть о содеянном?
Фушими не испытывает по этому поводу ничего, кроме ярости, но совсем скоро даже она сменяется ожидаемым безразличием.

Мунаката сидит напротив, подпирая ладонью подбородок, пока Фушими заканчивает доклад по итогам предыдущей вылазки. Мунаката смотрит настолько внимательно, что Фушими даже передёргивает от подобной прямоты.
Сарухико кривится в ухмылке, оглядываясь, чтобы убедиться, что в кабинете они одни, — Авашима имеет удивительную способность появляться, когда её не просят, — а потом едва не шипит:
— Потерпите немного, Капитан, Красный Король совсем скоро будет вашим, осталось всего пару часов. Вспомните о своей хвалёной выдержке.
Фушими почти выворачивает от этого — от льда этих глаз, от того, насколько они горячи, насколько он сам готов под этим безумным взглядом плавиться; от того, что позволяет ему творить с собой подобное.
Фушими уходит, оставляя за собой озадаченного возбуждённого Мунакату, оставляя за собой отвращение и собственное бессилие — Фушими долго стоит перед зеркалом и смотрит в своё отражение; Ники глядит на него с другой стороны, только теперь Сару не чувствует страха — теперь ему будто бы всё равно.

— Фушими. Готов, — чеканит он, закатывая глаза, ещё не привыкший к этому дурацкому ритуалу, представляя, как тупо, должно быть, он выглядит со стороны, и чувствует, как тепло разливается по всему телу, как «Плеяда» начинает обжигать его пальцы, сжимающие её рукоять,  и губы его растягиваются в улыбке, а дыхание учащается.
Он не видит того, как Короли, ожидаемо, ускользают от общего места действия, предпочитая массовым гуляниям уединение, он не слышит крика Сэри, командующей к наступлению, и не видит, как его идиоты бросаются вперёд, браво и бойко, отчаянно, с рвением, присущим не то самоубийцам, не то умалишенным — всё это не интересует его ни капельки.
Лезвие острое, выточенное в огне, опалённое льдом, подаренным ему Мунакатой, разгорается адским пламенем доставшимся в наследство от Суо Микото — метательный клинок достигает своей цели, и Фушими смеётся, видя, как в очередной раз краснеет лицо Мисаки; когда-то оно алело от одной его улыбки, но сейчас ему требуется больше и большее. Теперь оно полыхает от искренней ненависти.
— Поиграй со мной, — кричит он, нагоняя Яту, успевшего сорваться с места, где-то в переулке — локации сменяются, мелькают картинками: когда-то они вместе шли по этим самым улицам, и целый мир принадлежал лишь им двоим, сейчас же им остаётся лишь разрушение и уничтожение. — Если тебе не страшно, если ты не боишься, — горячечно шепчет он, демонстрируя оскал Ники — Ята должен узнать его, не может не! — Если ты не такой трус, каким я тебя считаю, и не такой слабак, каким тебя видят все прочие, — смеётся Фушими, когда понимает, что загнал своего противника в угол: он оказывается совсем близко — его глаза, горящие яростью, его губы, сомкнутые тонкой плотной линией, выражающей пренебрежение. Сару больше не чувствует того, что прежде — свербящее чувство где-то в груди давным-давно выжжено восхитительным алым; Сару тонет в своём помешательстве, захватывающем его полностью, и больше ему не сопротивляется — больше и незачем. Возбуждение прокатывается по его телу, и Сару поддаётся ему, касаясь кончиками пальцев свободной руки щеки Мисаки — второй рукой он сжимает «Плеяду», пригвоздившую Яту к стене: дёрнётся лишь, и она вскроет ему горло, — Тебе ведь так нравилось играть со мной раньше, неужели сейчас ты по этому совсем не скучаешь, Ми-Са-Ки?

Ночная тишина взрывается хохотом Сарухико, и хохот этот тонет в рваном поцелуе — теперь Фушими знает, как это правильно делается, теперь он ни капли в себе не сомневается.
Теперь Фушими нечего терять, а потому незачем беспокоиться о том, что он может всё испортить.
Сейчас Фушими может делать всё, что ему вздумается, и брать всё, чего он захочет, а тот факт, что он всегда хотел лишь Мисаки, вовсе не является для него удивительным откровением.

+2

3

— Микото-сан!
Ята семенит следом за своим Королём. Суо раздражён, хлопает дверью едва ли ему не по носу.

Татара провожает его виноватым взглядом, скрываясь за Микото следом.
Кусанаги медленно опускает ладонь ему на плечо. Вздыхает, вынимая сигарету изо рта и тихо цедит:
— В такие моменты мы бессильны.

Ята вовсе не оскорбляется.
Ята всё понимает. Тотсука-сан делает нечто невообразимое. И король из недовольного разъярённого льва превращается в прирученную дикую кошку, с довольным видом спящую головой на коленях у своего человека.

Мисаки не чувствует укола ревности.
Не чувствует ничего подобного, ничего чёрного и ядовитого.

Он восхищается ими обоими. Восхищается и Кусанаги-саном.
Восхищается «Хомрой» Красного Короля.

Старается оставить весь негатив в прошлом.
Теперь — он уверен — их всех ждёт лишь светлое будущее, освещаемое огнём их драгоценного лидера.

— Сдохни, идиотская мартышка!
Мисаки огрызается почти на автомате. Разумеется, ничего подобного он Сару не желает.

Просто в очередной раз Синие сталкиваются с Красными.
Просто в очередной раз Фушими решает, что лучше для него задачи и не придумаешь и бросается на Яту подобно натравленному цепному псу.

Они бьются около получаса.
Ввысь взметают всполохи яркого пламени: красного и синего.

Мисаки вскидывает голову, завороженный видом Дамоклова Меча своего Короля.
Фушими хватает ровно одного мгновения, чтобы прижать к стене посмевшего отвлечься оппонента.

— Иди к Дьяволу, Сарухико!
Желчь плещется в его глазах, в словах, губы обиженно поджимаются.

Память против воли подбрасывает картинки из их совместного прошлого: радостный Сару, печальный Сару, откровенный Сару.
Сару. Сару. Сару.

До чего же близки они тогда были.
Ята прекрасно помнит Ники. И отдаёт себе отчёт в том, на кого его сын настолько отчаянно жаждет сейчас походить.

Зачем он это делает, ему неизвестно.
Ненавидит себя настолько, что жаждет походить на человека, которого боялся до самой его смерти?

Его лицо совсем близко.
Дыхание Сару опаляет щёку.

Мисаки не успевает сориентироваться, как его втягивают в поцелуй.
Второй раз в его чёртовой жизни.

Он прекрасно помнит первый.
Это было чертовски неловко.

Он тогда и впрямь не знал, как на это реагировать.
Не знал, а оттого и отреагировал как последний идиот.

Сарухико был удостоен нервным смешком и громким хлопком ладони о лоб.
Его друг нервно смеялся и твердил, что у него, вестимо, жар, раз творит всякое.

Больше они к этому не возвращались.
А потом он ушёл.

Ушёл, оставив его, Яту.
Ушёл, оставив весь свой клан.

Ушёл, оставив Красного Короля.
Предал. Предал их всех.

Остриё лезвие упирается ему в горло.
Кожу в точке соприкосновения начинает саднить.

«Плеяда» протыкает его самым кончиком, подцепляя каплю крови.
Мисаки не может пошевелиться, и всё, что его остаётся — раскрывать губы навстречу этому поцелую.

Он, разумеется, не пренебрегает возможностью хорошенько тяпнуть наглеца за язык.
Пламя вырывается наружу, окутывая их обоих.

Его глаза пылают.
Его душа пылает.

Весь он пылает.
Им бы сейчас сбежать далеко-далеко. Как мечтали когда-то. Построить мир один на двоих.

Мисаки усмехается.
Мисаки вспоминает своего Сару. Настоящего. Не желающего примерять чью-либо маску.

Слишком прекрасного в своей естественности.
Такого Фушими Сарухико он принял и полюбил.

Таким он для него на всегда останется.
Пожалуй, именно по этой причине он всё-таки никогда не научится его ненавидеть должны образом.

• • •

— Вставь мне, — выдыхает куда-то в самое ухо.
Они идут посреди тесной толпы, слышимость совершенно никакая, шум кажется всепоглощающим.

Под недоумевающий взгляд друга, он с усмешкой добавляет.
— Наушник свой давай сюда, говорю, всё равно ничего не слышно, приходится кричать!

Мисаки краснеет, недовольный тем, что чёртов гений Фушими его не понимает с полуслова.
Отчаянно тычет в своё ухо, а после и вовсе бессовестно вырывает один наушник из чужих пальцев, с довольным видом запихивая себе в ухо.

— Не стоит прогибаться под изменчивый мир, — Ята голосит совершенно неприкрыто; звонкий и громкий, удивительно, как от него перепонки все не полопались. — Пусть лучше он прогнется под нас.*

Фестиваль в самом разгаре, и Ята совершенно не шутит, отвешивая комплименты по поводу очаровательной лиловой юкаты, чертовски идущую его долговязому другу.
— Пойдём, выиграем чего-нибудь на память.

Ята хватает его без лишних слов — так было всегда.
Он тактильный до безумия; и близких людей ему хочется касаться всегда.

Фушими был для него самым близких из всех, а потому касаться его можно было всегда.
Так решил для себя Ята Мисаки и никто не мог с этим поспорить. Никто словно и не хотел с ним спорить.

• • •

Они целуются совсем недолго, и Ятагарасу отвечает вполне осознанно.
Если так должно быть — пусть.

По щекам его катятся слёзы, совершенно непрошеные, и сдержать их у него совершенно нет сил.
Быть может, он и впрямь всего лишь чёртов слабак?

Ладонь инстинктивно поднимается — скользит по груди; непослушные пальцы лихорадочно поглаживают, перебирая пуговицы и расстёгивая пару из них.
Другой рукой он впивается в плечо, оставляя в надёжной крепкой хватке.

Ему не страшно оружие Синих.
Ему не страшен Сарухико.

В этом поцелуе, пожалуй, куда больше горечи, чем может быть дозволено.
Он был задуман как часть извращённой игры, а на деле оказался откровенным всплеском чувств.

Мисаки только сейчас в полной мере осознал, каким же идиотом был.
Чувствовать губы Сарухико казалось ему чертовски правильным.

*Машина Времени — Однажды Мир прогнется под нас

Отредактировано Yata Misaki (2018-01-14 21:23:30)

+1

4

Если на него не смотреть, то, впрочем, ничего страшного, — думается Сарухико, — можно даже находиться с ним рядом, лишь бы только взглядом не сталкиваться.
И он старается быть тише тени, и он отводит глаза, и замирает, когда слышит чужое движение рядом с собой; растерянный и неловкий, он стыдится собственных выводов и наивных идей, романтизации того, что он чувствует, навязанной ему дурацкой литературой, которой он, идиот, доверился и которой поверил. И он теряется в этих ярких днях; огонь сжигает его, огонь разрастается, и места сердцу Фушими, тяжёлому, каменному, будто покрытому коркой льда, здесь уже не находится. И он изо всех сил держит дистанцию, которую, кажется, видит лишь он — для Мисаки будто бы ничего не меняется, и это Фушими мучает едва ли не сильнее, чем его ожидания о несбыточном.
Сарухико — потерянный маленький мальчик, которому очень страшно, и который не знает, куда ушла его мама.
Сарухико не знает, где этот дом находится, и есть ли он, существует ли.
Именно так он себя чувствует, когда ревёт, подобно девчонке, забившись в угол полуразрушенного здания; здесь когда-то была его комната — кровать напротив окна, накрыться одеялом, чтоб не заметили, и затаиться, и метаться под прикосновениями Ники, и захлёбываться собственными слезами, прямо как сейчас, и мечтать, чтобы всё это кончилось.
Только бы всё это кончилось.
Сарухико стоит на подоконнике, глядя вниз, и не понимает, для чего он это делает — Ники, свесив ноги вниз, сидит рядом, дёргая его за штанину, и глумливо скалится, нашёптывая разное: злое, откровенное и непривычно-волнующее.
Сарухико злится, зная прекрасно, что даже если он сиганёт вниз, ничего с ним не станется — заработает переломы, подумаешь, что в них такого особенного; обузой Мисаки быть не хочется.
Обузой Мисаки быть совершенно не хочется.
Вечером его ждёт Кусанаги-сан и какие-то важные переговоры: Сару знает лишь, что это связано с кланом Синих, который зовётся «Скипетром», но вникать в дело не имеет никакого желания.
Если бы Мисаки был рядом, он бы, наверно, удивился. Наверное, он бы обрадовался. Рассказал бы, наверное, что-нибудь очень значимое об их Короле, такое, что можно услышать лишь в чёртовой Хомре, если прислушаться и дать себе шанс что-либо услышать.
Наверное, Мисаки был бы горд за него; за товарища — одного из своих товарищей.
Только вот Мисаки с ним не разговаривает.
Мисаки с тех пор, с того самого идиотского дня, с ним больше совсем-совсем не разговаривает.

— Конечно, — улыбается он болезненно, точно его только что ранили, пробив в нём сквозную дыру, и тело его кровоточит, и нет возможности исцелиться, нет возможности выжить, нет возможности справиться; он отворачивается, уткнувшись лицом в обивку дивана, и ждёт, пока Мисаки оставит его, отойдёт на безопасное расстояние. — Прости, я не знаю, что я... — хрипло отзывается он, и жмурится, и надеется навсегда исчезнуть, раствориться вдруг в воздухе, испариться — щёки от стыда пылают хлеще, чем самая сильная королевская аура. — Наверное, правда жар, ты не обращай на это внимания... Не обращай на меня внимания.

Сару готов смеяться от того, как буквально Мисаки воспринял его слова; всё меняется — они оба меняются, становятся далёкими, точно города, которые были соединены одним мостом, а теперь этот мост разрушился без возможности на восстановление.
И когда потом, спустя такое короткое, но невыносимо долгое, как кажется Сарухико, время, что предательски их разделяет, Мунаката Рейши касается его самого — не так, как это делал Ники, не так, как дружески обнимал его Мисаки, не так, как он сам пытался прикасаться к товарищу, — когда жар поднимается от самых кончиков пальцев ног и выше, заставляя Фушими дышать глубоко и шумно, когда тело его нервно подрагивает, а пальцы Мунакаты, опалив, терпеливо исследуют фронт работы, зная, что Сару теперь никуда от него не денется, он не сопротивляется.
Он улыбается безэмоционально, почти механически, как улыбался, когда Суо Микото, совсем непохожий на Синего Короля, и, конечно же, отличающийся от того героя, которого представляет себе этот дурак Мисаки, удовлетворяя свои животные потребности, почти истязал его; брал так, как умеют лишь власть имущие, думая только об удовлетворении, об успокоении своего непомерного эго.
Королей волнуют лишь Короли.
А Фушими больше ничто не волнует, ему, в общем, без разницы, кто и что там с ним делает, если это его спасает, помогая хоть сколько-нибудь не думать о том, почему чёртов Мисаки так поступил с ним, почему отрёкся, почему предал его Ята, а предателем нарекли Сарухико; Ники, заткнувшись, давится собственной желчью, когда кто-то входит в Сару, и тело его, острое и хрупкое, выгибается, точно ломаясь.
Он ничего не чувствует.
Ничего ни к кому не чувствует.
Это лишь способ обрести эфемерное чувство спокойствия.

Им правят азарт и безумие, в сумме своей превращающие его невысказанную, выжженную, растоптанную нежность, расцветающую в его душе, которую он испытывал к Яте Мисаки, во всепоглощающую, сокрушительную, чёрную, точно смоль, ненависть. И Сарухико отдаёт этой ненависти всего себя без остатка, вверяет всецело, позволяя творить сумасшествие, потому что так он хотя бы не чувствует себя брошенным и покинутым.
Не чувствует себя тем вечным потерянным маленьким мальчиком, нуждающимся в тепле, внимании и понимании, ищущем дом; теперь он знает - дома его больше нет, он сам спалил его к чёртовой матери одним упрямым прикосновением пальцев к метке поехавшего Алого, оставленной ему даром, но превратившейся в его проклятие.

Он улыбается.
Улыбается и ему, когда «Плеяда», едва рассекая кожу, оставляет тонкие красные полосы — он никогда не причинит вреда Мисаки по-настоящему, и всё, что ему остаётся — эти жалкие порезы, похожие на царапины.
Улыбается, когда обводит языком контур его губ, когда скользит свободной рукой по плоскому животу, пытаясь нащупать край его бесконечного балахона, а потом, наконец прикасаясь к оголённой коже, опаляет его кончиками пальцев, прибегая к помощи оставшейся силы Суо — пламя беснуется под его ладонью, пляшет, почти любовно, почти заботливо не обжигая, но распаляя.
— Почему ты плачешь, Мисаки? — выдыхает он в губы горячечно, и слизывает слёзы, успевшие скатиться к подбородку бывшего друга; голос его звучит мягко, баюкающе, притворно-доброжелательно, и Ники хохочет, как оголтелый, стоя за его спиной, и Ники говорит ему, что это правильно, что только так может быть правильно. Боль спасёт его, боль его уничтожит, боль — единственное, что остаётся, единственное, что он может вызвать у Яты, и этим грех не воспользоваться. — Даже Айа, и та никогда не ревела, а ты разнылся, точно я собрался тебя насиловать здесь. Разве тебе самому всё это не нравится? Разве ты против, Мисаки? Глупый Мисаки, обещаю, больно тебе я не сделаю.

И Сару сам готов разреветься от происходящего — так ему страшно от собственного откровения; Сару ненавидит Ники, ненавидит себя.
Ненавидит Мисаки за то, что тот сдался, за то, что он не сопротивляется.

— Где тот маленький мир, который был у нас, а, Мисаки? — шепчет он, и снова целует Яту; мягко, почти виновато, закрывает глаза, открещиваясь от Ники, пока ещё может его сдерживать — пока ещё может себя контролировать, пока от него самого хоть что-то осталось. — Как ты посмел всё это разрушить, Мисаки, неужели тебе не было жаль того, что мы так долго строили? — Сару кажется, что его сознание раздваивается; хватка становится сильней, а кровь, проступающая под нажимом — темнее. — Я ненавижу тебя, Мисаки, ненавижу всё, что с тобой связано, ненавижу всё, что было и всё, чем мы с тобой грезили. Ненавижу.

Сарухико чувствует, как голову ведёт от возбуждения, и улыбается страшной улыбкой, совсем непохожей на него настоящего.
— Мисаки, ты всё ещё девственник?

+1

5

Мисаки и сам не знает, что с ним происходит.
Сару целует его. Сару ранит его. Сару говорит правильные слова, действующие похлеще его меча.

Слёзы катятся непрерывным потоком, и Мисаки дёргает его на себя за лацканы, роняет голову на грудь, долго навзрыд рыдая.
Его щёки становятся влажной, как и одежда на груди Сару.

Небеса разверзаются ледяным водопадом, словно вторя его тоске.
И сидят они в каком-то тёмном переулке, совершенно жалкие в своей недальновидности.

А потом Мисаки решает, что всё. Хватит.
Он стирает тыльной стороной ладони слёзы с лица, позволяя дождю свободно себя умываться, сам хватает подрывается, таща Сару за собой.

Всё становится совсем как раньше: они бегут вместе, вдвоём, рука в руке. Скрываются от дождя.
Мисаки ведёт их в квартиру, которую они делили, пока всё ещё было радужно, пока сам он был в ярко-алых очках безмятежности.

***

— Микото-сан так их уделал, ты бы только видел! — восторженный, он никак не может заткнуться, совершенно не понимает, что это необходимо; пока сменяет влажную марлю на лбу у болезного друга, успевает в красках описать, как прошла сегодняшняя стычка двух королей. Фушими самому начинает казаться, что он там побывал. Голова его идёт кругом, и Ята не сразу понимает, что его ведёт до обморочного состояния.

В последующий час о Микото он даже не вспоминает.
Вызывает скорую. С паникой дожидается докторов и места себе найти не может, когда узнаётся, что у Сарухико пневмония.

В этом он винит лишь себя.
Не уследил. Не доглядел. Был слишком занят.

Ята задумывается о том, что будет с ним, случись что с Сару.
Пожалуй, вся его жизнь, какой он её для себя представляет, разрушится в один миг.

Разве он может это допустить?
Мисаки клянётся себе, что подобного не случится.

А потом всё рушится.
Руками самого Сару, когда тот объявляет, что меняет свой клан.

Когда объявляет, что он оставляет не только своего короля, но и лучшего друга.
Они разъезжаются в тот же день, и вечер Яты проходит в тишине и темноте, когда он успокаивается, устроив перед этим настоящий погром, закончившийся разбитым битой телевизором.

Завтра всё будет иначе, думает он запоздало.
Думает, когда вспоминает, что выбросил с досады и половину своих вещей, опустошая шкаф Фушими, когда выгонял его из дома подобно взбалмошной супруге с разбитым сердцем, отправляющей своего благоверного к любовнице восвояси.

Жизнь в Хомре становится совершенно другой.
Ему постоянно кажется, будто из сердца вырвали огромный кусок. Дыра в груди зияет, и сквозняк, гулящий по ней, завывает волчарой позорной на луну прямиком в его душе.

***

Они даже не успевают добраться до квартиры.
Ятагарасу, решивший, видимо, полностью оправдать свой титул, зверствует прямиком в узких коридорах подъезда, срывая пуговицы с чужой рубашки, и открывая дверь практически с ноги, влетает внутрь буйным вихрем.

Они целуются уже по-настоящему.
Без слёз и соплей. Без глупых обвинений и прошлых обид.

Тянутся друг к другу, упиваясь этой близостью, настолько правильной, настолько нужной обоим.
Давно нужно было забить на ненужную гордость; их связь была настолько крепка, насколько жгучей всем казалась обоюдная ненависть.

Мисаки замирает лишь на секунду, прерывая поцелуй, скользя ладонями вдоль уже обнажённого тощего тела Фушими, улыбаясь почти побеждённо, с ноткой смущения во взгляде.
— В моём сердце всегда был ты один.

Признание звучит оглушающим звоном в висках.
Щёки алеют, а губы пересыхают под пристальным взглядом.

Сейчас Ята уверен — он готов сгореть здесь и сейчас.
Даже без помощи всепоглощающего алого пламени своего короля. Ведь сейчас единственный, кто способен влиять на него, находится прямиком перед ним.

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » folie à deux


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC