chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » darkside: let me


darkside: let me

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

let me

http://funkyimg.com/i/2Cvny.gif
◄ ocean jet // into the storm ►

участники:Anakin Skywalker; Padme Amidala

время и место:19 ДБЯ // 1 ЭИ; Корусант

СЮЖЕТ
Ты можешь быть хоть в тысячу раз могущественнее любого существа в галактике, но на поле боя, где единственное оружие — политическая хитрость, тебя порвут на части. Удобно, когда под боком есть тот, кто успешно занимается этим с детства.

Отредактировано Padme Amidala (2018-02-18 23:44:17)

+4

2

Политики были страшнейшим злом в галактике. Энакин всегда знал это, но знание отнюдь не мешало ему раз за разом испытывать разочарование. В нынешнем же случае «разочарование» было словом излишне скромным, не способным описать неповторимую смесь негодования, растерянности и уязвленности, с которой Энакин Скайуокер покидал Сенатскую ротонду.
Он ненавидел политику как таковую, и в его личном списке худших вещей в мире политика могла конкурировать разве что с идиотским джедайским Кодексом, который теперь, оглядываясь назад, Энакин рассматривал только как бессмысленный свод ограничений, мешавший джедаям полноценно раскрыть свои способности. От гнетущего давления Кодекса ему удалось избавиться — при этой мысли руки его до сих пор начинали дрожать — но избавиться от сотен сенаторов, имеющих за своей спиной силу большей части Галактики… это было задачей посложнее.
Он ожидал, что все пройдет иначе. Что все будет проще. С какой легкостью Палпатин завоевал сердца всех этих сенаторов, с какой легкостью он ими управлял. Что может быть сложного в том, чтобы заставить народ принять себя? Чем Энакин может быть хуже Палпатина?
Этот вопрос тревожил его. Ощущение того, что он делал что-то не так, что его действия не приносили желанной отдачи, давило на него, и в продолжающихся попытках гнуть свою линию Скайуокер совершал лишь новые ошибки. Но этого он не понимал. Упорство было привычной ему стратегией. Он был способен проявлять хитрость на поле боя, совершать обманные действия в сражении — но не на словах. В этом, пожалуй, крылась его слабость.
Когда он объявил о трагичной гибели Императора, едва успевшего провозгласить себя таковым, огромный зал Сената взорвался гомоном голосов. Недоверие, обескураженность, страх, даже печаль — все это чувствовалось в Силе, резкий выброс эмоций сотен живых существ, отвратительный и прекрасный в своей яркости и неудержимости. Энакин не спешил. Взглядом он выискивал Падме, которая должна была находиться в зале, но среди всех тех едва различимых лиц, отделенных от Энакина огромным пустым пространством, он не мог ее отыскать.
Он заставил себя успокоиться. Он попытался успокоиться, глядя на представший перед ним Сенат, ощущая их нарастающее беспокойство и зная, что его объявление еще не закончено. Оставалась еще одна важная деталь: вопрос преемственности власти.
Энакин Скайуокер был джедаем — таковым его до сих пор знали. Энакин Скайуокер был прославленным генералом, если не сказать героем. Он был — к ранкору это все! — Избранным. Так чем он был хуже Палпатина?
Когда он объявил, что возьмет власть в свои руки, зал взорвался еще громче. Дальнейшие его слова потонули в возгласах возмущения и всеобщего возбуждения, и в тот момент Энакин понял, что стоит на грани провала. Что его империя ускользает от него из-за кучки политиков, смеющих дерзко бросать ему вызов и препятствовать установлению долгожданного порядка в Галактике. Точно так же, как они делали это всегда.
Он бы принял этот вызов. Он бы выхватил свой световой меч и вырезал всех до единого, кто посмел бы высказаться против него. Энакин осознал, что его правая ладонь уже лежала на закрепленной на поясе под тяжелой мантией рукояти меча, и резко отдернул руку, сжимая ее в кулак. Нет, это не было выходом. А что было?
Энакин сжал руку сильнее, отчаянно стараясь не поддаваться панике. Именно сейчас, когда он был так близок к исполнению своей мечты о создании идеального мира, Энакин Скайуокер не имел ни малейшего представления о том, что ему делать.

Он вернулся домой поздно. Называть домом апартаменты сенатора Амидалы было непривычно, но это была одна из немногих вещей, которые Энакин воспринимал как естественные. Рядом с Падме он всегда ощущал себя на своем месте — в отличие от Ордена, который ему прежде приходилось звать своим домом.
Энакин отбросил эти мысли прежде, чем они успели вгрызться в него, вытаскивая на свет еще не успевшие потускнеть воспоминания, которые сейчас были ему совершенно не нужны.
Несмотря на усталость, он не хотел спать.
В полумраке просторного зала Энакин прошел к усыпанной подушками полукруглой софе и тяжело опустился на нее, спиной ко входу. Его взгляд был бездумно обращен к открывавшемуся за окном виду.
Медитация могла бы помочь ему привести мысли в порядок, разобраться во всем произошедшем, разобраться в себе. Энакин никогда не любил медитации. Сейчас же он испытывал страх. С того дня, как Мейс Винду оставил его в зале Совета, отправляясь навстречу лорду ситхов, Энакин боялся погружаться в собственные мысли, боялся того, что он мог там найти — столкнуться лицом к лицу с тем, чем он стал. Он ни мгновения не сомневался в правильности своих действий. Он знал, что делает то, что должен, и даже толком не осознавал собственные страхи. То было и к лучшему.
Все идет неправильно.
Появление Падме он скорее почувствовал, чем услышал. Поколебавшись с мгновение, он обернулся, чтобы увидеть ее, но так и не смог посмотреть ей в глаза. Забавно, помимо злости на себя и на Сенат он испытывал стыд. Как будто своей неудачей он подвел Падме.
Я должен избавиться от Сената, — произнес он тихо, но твердо, словно уже принял какое-то решение. Это решение маячило в его голове неоформившейся призрачной мыслью. Оно было неприемлемым, и Энакин прекрасно это понимал, но он не мог сидеть, сложа руки.
Что-то должно быть сделано. Ответственность за свои поступки Энакин может взять позже.
[icon]http://s3.uploads.ru/M75r2.gif[/icon]

+3

3

Голова раскалывалась.
Падме прижала подушечки пальцев к вискам, словно пытаясь удержать на месте норовящую разбиться на куски черепную коробку, как будто это могло помочь ей обуздать боль, перезвонами расстроенной арфы гудящей в голове. Близнецы уснули — наконец-то, — и Амидала могла хоть сколько-то времени провести в тишине и спокойствии, относительном, конечно, но сейчас, со всем этим грузом происходящих событий и принятых решений, тишина в её апартаментах была сравнима с благословлением. Она всмотрелась в лица маленьких Леи и Люка, аккуратно заглянув через край люльки: оба такие невинные, спокойные, похожие, но разные — бровки Леи сдвинуты в суровом выражении личика, а Люк разметался по кроватке, раскинув руки в разные стороны — открытый, беззащитный, в то время как его сестрёнка сжала миниатюрные кулаки. И обоих объединяла не только поразительная схожесть, напоминающая Падме их отца — но и то, что невозможно было увидеть или почувствовать: бывшая сенатор понимала, что дети, рождённые от столь сильного джедая, как Энакин, будут так или иначе чувствительны к Силе и её колебаниям. Поэтому убаюкать их было сложнее: если в невербальном выражении Падме и умела скрывать свои негативные эмоции, то на подсознательном уровне её близнецы всё чувствовали — и, точно мама, с удивительной быстротой подхватывали и её беспокойство, и гнев, и тщательно скрываемую растерянность.
Они — её жизнь, то, ради чего она поступилась своими идеалами, своими моральными устоями, и ради кого не отказалась от человека, который до сих пор продолжал быть для неё всем. Даже сейчас, по прошествии некоторого времени, Падме не могла точно сказать: осталась бы она с Энакином на одной стороне, если бы не носила под сердцем их детей? Любовь ослепляет — это её собственные слова, но ослепла ли она настолько, чтобы поддержать безрассудный и тёмный порыв своего мужа?
Падме тряхнула распущенными волосами, намеренно вызывая её один приступ болезненного перезвона в ушах: это помогало ей отвлечься от нерационально возникающих мыслей. «Сейчас уже нет смысла об этом думать. Всё уже решено». Да, всё решилось в тот момент, когда она ухватилась за протянутую Энакином ладонь, а потом в панике наблюдала, как он и его бывший учитель пытаюсь удалить последнюю помеху на их пути. 
Когда она услышала шаги, то лишь взбудоражено вдохнула, моментально постаравшись успокоить дыхание и излишне резвое сердцебиение: дети могут почувствовать, а она только-только их укачала. Амидала не обладала чувствительностью Скайуокеров к Силе, но даже по характеру походки — просто по звуку отбиваемых каблуками сапог ударов — могла понять, что выступление в Сенате прошло из рук вон плохо. Она намекала мужу, что не стоило идти одному, но он то ссылался на детей, то делал вид, что не понимает её намёков. Или действительно не понимал: с ним всегда было сложно прощупать эту тонкую грань. 
Поплотнее запахнув домашнюю накидку, Падме бесшумно поднялась со своего места и босиком, практически на цыпочках, вышла в главный зал, остановившись в дверном проёме и разглядывая широкую спину человека, за любовь которого она отдала буквально всё. И, что самое странное, практически не испытывала сожалений по этому поводу: Амидала всё ещё верила, что сможет сыграть в жизни Эни роль, которая поможет вернуть его на путь истинный. Правда, до этого момента и ей самой придётся соответствовать той дороге, которую она выбрала тогда на Мустафаре, и сейчас — один из тех самых моментов.
Голос Энакина отдавал злостью — Падме прекрасно понимала, что в Сенате его размазали тонким слоем политических возражений, а для Скайуокера это было... оскорбительно. Поэтому вторую его брошенную вслух фразу девушка восприняла без особого ужаса, просто... просто стая мурашек пробежалась по позвоночнику. Бесшумно выдохнув, она подошла к сидевшему на софе мужу и аккуратно положила ладони ему на плечи, словно пытаясь забрать себе хоть капельку его ненависти.
Это бессмысленно. — Её голос оставался ровным, хоть и Амидала не могла скрыть нотки грусти; а вот по какому именно поводу она была расстроена — это ещё надо было понять. — Уберёшь Сенат — на его месте вырастет новая политическая опухоль, и она может стать куда более серьёзной угрозой. — Сжав плечи Энакина и тут же отпустив, Падме медленным шагом обошла его импровизированный пьедестал и встала напротив балкона, повернувшись к мужу боком. — Наша задача — расположить их к себе, тем более, что среди нынешних сенаторов есть те, кто расположен к нам. — Она выделила интонацией первое слово, кинув на мужчину быстрый и отрешённо холодный взгляд. — Перестань игнорировать мой опыт. Дай мне разобраться с Сенатом, моими методами. — Встретив во взгляде неодобрительное замешательство, женщина села рядом со Скайуокером, положив ладонь ему на колено в примирительном жесте. — Я уже вполне здорова и способна заниматься делом. Моим делом, Эни. Дай мне делать то, что я умею. — В голосе скользили скрежетом металлические нотки, но Падме оставалась спокойной, пытаясь не давить на сидящего рядом мужа. 
Он пугал её — в начале. Но чем больше она проводила времени со Скайуокером рядом, тем яснее понимала, что ничего особо сильно и не изменилось: по крайней мере, в их отношениях. Но преодолеть чувство того, что теперь она младшая в их семье, Падме не могла, как ни пыталась. Хотя и знала, что это ненадолго: теперь их судьбы не просто неразрывно связаны: наконец-то исчезла необходимость скрывать их отношения. Это было первым из многих плюсов, которые Амидала пыталась выловить в нынешнем положении. [icon]http://funkyimg.com/i/2CEpg.gif[/icon]

Отредактировано Padme Amidala (2018-02-22 20:01:11)

+3

4

Почувствовав опустившиеся на его плечи ладони, Энакин невольно расслабился — немного, но достаточно для того, чтобы прочувствовать скопившееся в нем напряжение. Его было много. Его было так много, что Энакин бы и сам удивился, почему до сих пор не выплеснул его, например, на тех, кто довел его до такого состояния. Потому, что их было слишком много? Энакин ни за что не признал бы, что сенаторы попросту находились для него вне зоны досягаемости. Это было не так. При желании он смог бы добраться до кого угодно.
Чем дольше Энакин думал об этом, тем больше начинал верить.
Он снова поднял взгляд на Падме, когда та убрала руки и отошла, встав перед ним вполоборота. Ее слова совершенно не совпадали с тем, что Энакин хотел бы от нее услышать, и от этого смысл ее речи доходил до него дольше, чем следовало бы. Как будто словам приходилось продираться через плотную защитную завесу, чтобы добраться до него.
Энакин хотел подойти к Падме. Хотел обнять ее, почувствовать ее тепло, пропустить сквозь пальцы пряди ее волос, закрыть глаза, притягивая ее еще ближе, и хотя бы ненадолго подарить себе — им обоим? — ощущение безграничного покоя. Он ожидал, что именно это их и ждет, покой. Никаких больше проблем, никаких джедаев, никакого Сената — теперь это их мир, Энакина и Падме, и они сделают его таким, каким хотят его видеть.
Но Энакин не учел одну простую вещь: мир не изменится от одного его желания.
Ты предлагаешь… — Энакин сморгнул, рассматривая вероятность того, что все же неправильно понял предложенную Падме идею.
Почему бы ей просто не согласиться с ним? Ведь он предложил самый простой, прямой и действенный выход — разогнать Сенат к ранкоровой матери.
Ты предлагаешь подлизываться к ним? Пресмыкаться перед кучкой идиотов, только и умеющих что искать лазейки в законах и использовать их для своей выгоды?
Падме всегда предпочитала решать вопросы дипломатией, но то было в другие времена. В те времена, когда у нее не было иного оружия, кроме слов и смутной поддержки нескольких сенаторов-единомышленников.
Сейчас у них была власть, и даже если Сенат эту власть не признавал, она была, и Энакин готов был настаивать на этом сколько потребуется. Пока не кончится его терпение, если оно вообще когда-либо существовало.
Мы можем изменить этот мир, Падме, — Энакин посмотрел ей в глаза, накрывая ладонью ее ладонь, лежавшую на его колене, в жесте, пожалуй, слишком резком. — Мы не обязаны жить по старым законам. Что хорошего принес Республике Сенат?
Энакин помнил только бесконечные споры, разбирательства и откладывание неотложных решений лишь по той причине, что сенаторы никогда не могли между собой договориться.
Единственным, кто мог это изменить, был Палпатин.
Энакин хотел быть похож на него — в конце концов, когда-то он восхищался канцлером и большую часть своей жизни провел, невольно наблюдая за его ловкими манипуляциями, пусть даже толком их не понимая. И даже несмотря на всю его ложь, этот человек оставался не таким уж плохим примером для подражания. В некоторых аспектах.
Пытаясь им угодить, мы только впустую потратим время и ресурсы, которые могли бы пойти на укрепление Империи. На настоящее укрепление.
Используя слово «мы», Энакин, конечно, не подразумевал участие Падме в непосредственном осуществлении их планов. Они могли вместе обсуждать свое будущее, будущее Галактики, но подпускать Падме к управлению Энакин не собирался. И не потому, что не доверял ей, но потому, что он должен был разобраться со всем этим сам. Ему не хотелось взваливать на Падме эти заботы. Разве не хватило ей того, что полжизни она провела с проклятыми политиками? Она заслужила отдых. А он заслужил возможность без оглядки на кого-либо делать то, что сам считал правильным.
К тому же, теперь у них были дети, и они тоже требовали к себе внимания. Чем скорее Энакин разберется со всеми проблемами, тем скорее он сможет оставить все заботы позади и присоединиться к семье. Своей семье. Еще недавно глупо было бы даже мечтать о том, что они смогут перестать скрываться, быть счастливы, но теперь все изменилось. И будет меняться дальше.
В моем распоряжении есть армия, — Энакин задумчиво отвел взгляд, снова смотря куда-то за окно. Он не видел сверкающий ночной город, вместо него перед мысленным взором Энакина представали облаченные в республиканскую униформу клоны, стройными рядами вышагивающие по широкой площадке. И он стоял над ними, глядя сверху на свою армию, готовую исполнить любой его приказ.
Сенат не сможет этому ничего противопоставить. Им придется подчиниться или… — слово «умереть» вертелось у него на языке, но, взглянув на Падме, Энакин передумал озвучивать его, — мы заставим их подчиниться.
Они заставят. Он заставит. К ранкору дипломатию, он не собирался продолжать кормить этих зажравшихся политиков задабриваниями, уступками и чего бы они еще от него ни ждали. Они слишком привыкли к тому, что все стремились им угождать. Больше такого не будет.
[icon]http://s3.uploads.ru/M75r2.gif[/icon]

+2

5

[icon]http://funkyimg.com/i/2CEpg.gif[/icon]Никто не говорил, что будет просто. Падме знала, что её муж взбунтуется против её слов, не примет мирного решения — не сразу, не сейчас. И тем более — не после того, как его столь жёстко отвергли в Сенате; у которого, по сути, уже не было выбора. Амидала ясно эта видела: за всеми их жалкими попытками вернуть власть в свои руки стоял банальный страх и отчаянная попытка закрепиться на неуверенности и неопытности нового самопровозглашенного Императора; эти слова в её голове не звучали как её собственные, но Падме уже устала удивляться тому, как гибок оказался её взгляд на мир, когда её собственное сознание и жизнь перевернули вверх ногами.

Она слегка вздрогнула, когда Энакин резко накрыл её ладонь своей, но лишь от неожиданности, а не от страха или чего-то подобного — всё, чего в данный момент боялась девушка, — это лишь бы близнецы не проснулись, почувствовав в Силе колебания от плещущейся внутри их отца злости. Хотя, в общем-то, и сама Императрица начинала потихоньку закипать в тон мужу, понимая, что Скайуокер опять с ногами залез туда, где ничего не понимает. Но факт стремительно портящегося настроения Падме Энакин либо не заметил, либо не захотел замечать.

Всё, что говорил её муж о ресурсах, о становлении Империи — это были розовые мечты, которые Эни построил на уверенности в своих силах. Это злило, это раздражало, это заставляло держать себя в руках, чтобы не высказать всё сразу, махом: всё больше заводясь, Падме одновременно хотела дослушать Скайуокера, услышать все его аргументы и планы. Отчасти Амидала понимала, что ненависть к Сенату Энакин, в какой-то мере, почерпнул и от неё самой; он был абсолютно прав: Сенат не принёс ничего хорошего Республике. Вот только теперь Эни забывал о том, что в Империи есть не только политики, но и простые люди, на мнение которых тоже приходится опираться.

Подлизывания? — проигнорировав слова Скайуокера об армии — предсказуемое замечание, в его стиле, — Амидала резко поднялась с дивана и с полным оскорбления взглядом встала напротив него, привлекая всё внимание мужа на себя и заставляя сконцентрироваться на её словах, а не на его собственных мыслях. — Так ты называешь мой метод поведения на политической арене? — Стараясь не повышать голос, Амидала сделала глубокий вдох и резкий выдох, чтобы успокоиться — гормоны всё ещё играли в крови, и вспыльчивость шла рука об руку с природной быстрой отходчивостью.

Кинув быстрый взгляд на проход в детскую, девушка заставила себя сесть, попутно раздражённо фыркнув и остановив пытавшегося что-то сказать Скайуокера поднятой рукой. Да, теперь ситуация складывалась так, что по статусу они равны, но, с другой стороны, они никогда и не являлись друг другу... «слугой» и «командиром». Но в данной конкретной ситуации Амидале очень хотелось заставить Энакина её выслушать именно как человека, у которого намного более богатый опыт в той области, где он только что облажался.

Можешь вспомнить хоть один случай, когда я пыталась кому-то угодить, Энакин? — Падме говорила твёрдо, включив в свой голос все самые крепкие железные нотки, что остались у неё. — Я всегда показывала только силу. Забота о народе — это сила. Уверенность в себе — это сила. — Она положила пальцы на грудь Скайуокера и чуть нажала, заставляя Эни слегка отклониться назад. — Та Сила, что есть у тебя, не считается за единственную, муж мой.

Она опустила руку и внимательно уставилась в глаза напротив — родные, дорогие, любимые, но слишком потерянные, затуманенные свалившейся на голову властью и опьянённые свободой действий, что была у них сейчас. Падме много раз видела подобный взгляд — как и последствия злоупотребления своим положением. И сейчас было очень важно достучаться до Скайуокера, заставить его посмотреть на ситуацию поверх своей ненависти, которая и привела их сюда.

Сенаторы надавили на тебя, потому что знают — ты не силен там, где они могут проявить себя. Текущий политический строй, принесённый нам Палпатином, — голос Падме слегка дрогнул, но она продолжила, не отводя взгляда от лица мужа, — это Империя. Здесь нет выборов, действует закон наследия. Всё, что нам надо сделать — это показать уверенность в том, что именно мы стали наследниками Императора.

Ком стоял в горле, словно прокалывая кожу насквозь и мешая здраво мыслить, но Амидала знала, что ей предстоит сейчас сказать, и что это будет единственно верным решением. Тем, которое принесёт наименьшие жертвы.

Смерть Палпатина видели только мы. — Её голос лишился красок, с которыми она говорила секунду назад, а в уголках глаз появились напряженные морщинки. — И мы можем это использовать. — Не в силах смотреть на лицо Энакина, не в силах предлагать ему такое — даже в случае куда более опасной и катастрофичной альтернативы, девушка подошла к окну, развернувшись к мужу спиной. — Мы были последними, кто видел, как джедаи убивают нашего любимого Императора, и не успели ему помочь. Застав его последние минуты, Палпатин передал власть тебе — как его доверенному представителю в Совете джедаев, мне — как его верной политической соратнице в Сенате. — Амидала пожала плечами — рефлекторно, словно поёжившись. — Мы покажем свою уверенность в этом — и у Сената не останется аргументов. Империя — это... очень удобно, Эни.

+1

6

Короткая вспышка чего-то, похожего на гнев, застала Энакина врасплох. Концентрируясь на собственных эмоциях, он почти не замечал чужих перемен настроения и эффекта, который он сам и его действия могли оказывать на других.
Рука Падме выскользнула из-под его ладони, и Энакин вновь перевел на нее взгляд, ощущая ее недовольство еще прежде, чем женщина озвучила его словами.
Я не…это имел в виду? Нечто подобное так и просилось на язык, как первый подсознательный порыв сгладить ситуацию, оправдаться — контроль над ходом разговора плавно ускользал в руки Падме. Закончить фразу Энакин не успел. Прервав его, Амидала заговорила сама, достаточно уверенно, чтобы не возникало желания ее перебить.
Энакину не хотелось слушать. Не хотелось понимать, что его жена говорит не такие уж неверные вещи, что в ее словах намного больше правды, чем в его.
Он мог бы не слушать, упорно цепляться за собственную точку зрения и просто… игнорировать все остальное. В том хаосе, в каком пребывали его мысли, такой ход событий был бы совершенно ожидаемым и естественным.
Но Падме всегда умела привлекать внимание к своим речам даже помимо воли собеседника.
Разве забота и уверенность помогли остановить Палпатина от создания… всего этого? — Энакин сделал широкий неопределенный жест рукой, подразумевая действительно все: новый политический строй, войну, геноцид. — Только одна сила смогла остановить его, — и то с трудом.
Только одна Сила была по-настоящему действенным орудием в этом мире.
Падме не могла понять, потому что она никогда не держала в руках эту власть. Не чувствовала пьянящую вседозволенность, черными когтями раздирающую на части, освобождая скрытый внутри потенциал. Не чувствовала жалящих прикосновений тьмы, вытягивающих из тебя силы и направляющих их против твоих врагов.
С этой силой невозможно договориться. Ею можно обладать или прогнуться под ее натиском, и Энакин не собирался ждать, пока отыщется кто-то другой, кто приберет ее в свои руки. Или смотреть на то, как высокомерно мнят себя всесильными ничего не значащие бюрократы.
Вот только Падме не хотела этого понимать. Она цеплялась за свою дипломатию так, словно без нее мир не мог существовать, и это раздражало. Она тормозила их, хотя Энакин мог бы уже решить проблему с сенаторами быстро и жестко, не оставляя им альтернатив и путей к отступлению.
Раздражение вертелось у него на языке язвительными словами, но он лишь шумно выдохнул, сам поднимаясь на ноги и делая несколько шагов, чтобы сбавить внутреннее напряжение. Он почувствовал движение в Силе, наконец вспомнив о том, что в соседней комнате, должно быть, уже спали их дети, и что его неконтролируемые эмоции могли их потревожить.
Сделав еще один глубокий вдох, Энакин обернулся к Падме, прокручивая в голове предложенный ею вариант действий. Это было абсурдно, играть в пустословную политику, когда народ можно заставить принять их. Это было бы для их же блага, даже если они пока об этом не знали. Но Падме выглядела непреклонно, и Энакин должен был радоваться уже тому, что она не настаивает на возвращении Республики. Впрочем, оба они прекрасно понимали, что теперь это невозможно.
Ладно, — слово застряло у него в глотке, и он произнес его резко, будто подавившись.
Внутренний голос шипел, что это было идиотским решением, согласиться с женой. Энакин не уступил бы, если бы на ее месте был кто-то другой. Но в конце концов, все это делалось ради них самих, ради их детей, ради лучшего порядка в Галактике — об этом внутренний голос молчал, но Энакин заставлял себя помнить, порой через силу. И раз Падме так сильно верит в свою идею, раз у нее есть план, Энакин может… рассмотреть альтернативный вариант решения проблемы.
Пусть будет по-твоему, — он посмотрел на Падме, чуть наклонив голову, не скрывая своего недоверия к плану. Потом нахмурился и заявил тоном, предполагавшим, что на этот счет он точно не передумает: — Но если это не сработает, Сенат перестанет существовать.
Он готов был дать задумке Падме один шанс — не больше. Впрочем, если она не сработает, возможности на вторую попытку у них скорее всего и не будет.
Значит, джедаи убили Императора? — Энакин прекрасно помнил события на Мустафаре: уничтожение лидеров сепаратистского движения, встречу с Падме, бой с Оби-Ваном, а потом с Палпатином. Он попытался представить, как выглядели бы те события в удобном для них с Падме представлении, но это оказалось непросто. Императора в самом деле убили джедаи. — Тогда нам нужны имена, те, кого можно будет обвинить в произошедшем. И рассказать, как именно все случилось.
В первый миг мысли Энакина обратились к Винду. Теоретически, он мог убить Палпатина, он почти это сделал. Но неожиданно для себя Энакин осознал, что ничего не знал о его судьбе: видел ли кто-то его падение, нашел ли кто-нибудь его тело, или труп мастера-джедая до сих пор медленно разлагался в грязи и мраке нижних уровней Корусанта. С опаской Энакин подумал, что засранец мог выжить, но нет, Сила не могла благоволить ему настолько, не тогда, когда темная ее сторона окутывала все вокруг.
Что, если Сенат захочет увидеть тело, так удачно сгоревшее в лаве? Они не поверят в удачное совпадение.
Не мне.
Эта мысль была подобна болезненному уколу, потому что она означала лишь одно: выступать придется его жене. Энакин умел обращаться с солдатами, но политики всегда были лучшей аудиторией для Падме.
Забирать слова назад было уже поздно.
Но сможет ли Падме, при всех ее талантах, подать искаженную историю достаточно убедительно?
[icon]http://s3.uploads.ru/M75r2.gif[/icon]

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » darkside: let me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC