chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » memory remains


memory remains

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s0.uploads.ru/MwJae.png

memory remains

http://sd.uploads.ru/3ExyZ.gif
◄ If I recover, will you take me back again?
I'm just another, trying hard to fit right in
But my photographs remind me of who I used to be
If only I could go back when I was me ►

участники:Leia Organa & Anakin Skywalker's ghost

время и место:6 ПБЯ; мавзолей Падме Амидалы на Набу

СЮЖЕТ
Время проходит, но воспоминания остаются, заставляя возвращаться к ним вновь и вновь.

[icon]http://funkyimg.com/i/2BETB.png[/icon][status]you are a memory[/status][info]<div class="lzname"><a href="http://chaostheory.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=5323#p566435"><b>Энакин Скайуокер, dead</b></a></div><div class="lzfan">Star Wars</div><div class="lzinf"><b>будущее//</b><br>» везде и нигде;<br> » сторонний наблюдатель;<br>» существует только Сила.</div>[/info]

+4

2

Mother,
I have pasts inside me
I did not bury properly.

Лея и раньше оказывалась на Набу — волею случая. Чуть не погибла здесь трижды, ускользая от опасности в последнее решающее мгновение, но эти воспоминания не тяготили ее. Когда ее корабль сбавил скорость и начал снижаться, она думала только о том, что еще ни разу ей не доводилось видеть Набу в холоднее время года, а в этот раз ее заранее предупредили одеться потеплей. Следуя этому совету, она не забыла ни о длинном белом пальто с капюшоном, отороченным белым же мехом, ни о плотно облегающих ладони перчатках. Если она вдруг недооценила зиму Набу, то в любом случае не будет хуже, чем на давно заброшенной повстанческой базе Хота. Лея даже слабо улыбнулась этой мысли, наблюдая за тем, как верхняя часть входного люка скользнула вверх и исчезла из виду. Нижняя часть опустилась, образуя трап. Внутрь корабля ворвался холодный воздух, обдавая остановившуюся у самого трапа Лею легким вихрем маленьких колючих снежинок. Она поправила капюшон и зашагала вниз, а ей навстречу уже устремился знакомый темнокожий мужчина с теплыми карими глазами, в которых отражались радушие и узнавание.
Принцесса Лея! — воскликнул Донта Гессет, церемониально прикладывая одну ладонь к груди и отводя вторую руку в сторону, прежде чем склонить голову и опустить плечи в легком поклоне.
Просто Лея, губернатор. Или, если вы настаиваете на титулах, сенатор Органа, — Лея улыбнулась краешками губ, легко склоняя голову в ответном приветствии.
Приношу глубочайшие извинения, мы получили известие о вашем прибытии слишком поздно, чтобы подготовить достойную вас формальную встречу, — казалось, губернатор искренне досадовал по этому поводу, будто бы в том была лично его вина. — Тем не менее, добро пожаловать. И позвольте мне сопроводить вас во дворец. В данный момент королева Соруна занята, но она сможет принять вас в скором времени.
Лея подняла ладонь в характерном жесте, призывающем приостановить всю эту спешку.
Дело, с которым я прилетела на Набу, совсем не срочного характера, — объяснила она, и это была правда. — Пусть королева не торопится и примет меня только тогда, когда ей будет удобно. И, если вас не затруднит, я бы отложила визит во дворец и попросила бы вас подсказать мне дорогу к другой местной достопримечательности.
Как пожелаете, прин… сенатор. Куда?
В мавзолей Падме Амидалы.
Если Гессет и удивился такой просьбе, то ничем не выдал своего удивления.

Холодный белый свет зимнего солнца струился сквозь витражи, прошивая полутьму тонко-острыми иглами. Лея шагнула в помещение мавзолея неуверенно, словно готовая в любой момент развернуться на каблуках и выйти прочь. Она шла сюда в смятении, не зная, что надеялась обнаружить там, где было место лишь мертвым — и тем, кто скорбел о них. Замерев всего в паре шагов от массивного прямоугольного саркофага, Лея ухватилась за края своего капюшона обеими руками, стягивая его вниз. Ее заплетенные в косы волосы были стянуты в хитроумный узел на затылке, а мелькающие в этом узле тонкие белые ленты словно отражали слабый свет. Лея шагнула вперед, направляясь не к саркофагу, а огибая его и не сводя взгляда с огромного цветного витража, на котором была изображена покойная Падме Амидала, некогда королева Набу. Глядя широко распахнутыми глазами, она подняла голову, чтобы взглянуть в лицо неподвижному изображению — и свет плеснулся ей прямо в зрачки, мерцающий, как накатившие слезы. Шагая медленно и осторожно, словно боясь нарушить идеальную тишину, она стягивала перчатки, пока обе не оказались крепко сжатыми меж побелевших пальцев левой ладони.
Лея остановилась. Покойная Падме Амидала смотрела на нее с витража, улыбаясь мягко и будто бы понимающе. На ее лице застыло такое беспредельное умиротворение, что Лея вдруг почувствовала себя посторонней со своими непонятными эмоциями, которые, впрочем, не отражались на ее бледном лице. Она знала эту женщину — и не знала. Во время одного из предыдущих визитов на Набу, она остановилась возле возведенной посреди широкой площади статуи, отдававшей дань бывшей королеве, любимой и почитаемой своим народом. Она и сама не понимала, почему остановилась, несмотря на то, что спешка и беспокойство подгоняли ее вперед. Но время замерло в тот миг, а статуя повернула к ней лицо, глядя прямо на нее с такой невыразимой тоской, что в груди у Леи болезненно защемило. Тогда она решила, что ей просто показалось. Показалось ли?
Это была ты, — тихо произнесла Лея, но ее слова все равно звучали отчетливо в тишине мавзолея. Она протянула ладонь к витражу, вытягивая вперед пальцы — туда, где изображение Падме Амидалы сцепило вместе ладони. Но в последний момент, в каких-то жалких паре миллиметров от холодной поверхности стекла, Лея замерла. Сжала пальцы, так и не коснувшись, но немного помедлив, прежде чем опустить руку. И тут же ее пронзило странное ощущение, словно кто-то наблюдал за ней. Словно она была не одна здесь, хоть и готова была поклясться, что не заметила ни единой души. Глупое, иррациональное ощущение, взявшееся из ниоткуда. Но Лея привыкла полагаться на свою интуицию, а потому развернулась, оглядываясь по сторонам. И правда — на широкой лавке у боковой стены сидел какой-то незнакомец. По большей части эта лавка была скрыта в тени, до нее не доходил падавший из витражей свет. Наверное, именно поэтому Лея и не обнаружила этого человека сразу же.
Прошу прощения, — торопливо проговорила она, чувствуя себя неловко. Как она должна была выглядеть со стороны, разговаривая с изображением мертвой женщины?
Я не заметила вас.
Она присмотрелась к незнакомцу, при этом стараясь не пялиться слишком уж откровенно. Его лицо скрывал широкий капюшон, так что трудно было угадать, о чем он там думал и кем он был. Но спрашивать о том, кто он такой и что здесь забыл было бы совсем невежливо. Кем бы он ни являлся, у него было столько же прав находиться здесь, сколько и у самой Леи.
Вы, наверное, пришли почтить память королевы Амидалы? — уклончиво поинтересовалась она, отчасти чтобы сгладить неловкость. И отчасти потому, что ей было действительно интересно.

Отредактировано Leia Organa (2018-04-16 20:16:05)

+3

3

Говорили, что после смерти нет ничего. Что когда последний вздох покидает легкие, остается только холодная темная пустота, а может, вовсе не холодная и не темная. Ослепляющий свет? Нестерпимый жар? Или абсолютное ничто, которое невозможно описать никакими словами, потому что его попросту не существует. Не остается ни ощущений, ни чувств, ни эмоций. Нечто, что некогда было живым, исчезает — так просто, в одно мгновение. И напоминанием о нем остается его физическое тело, пустое, мертвое.
Но как много известно о смерти? О том, что действительно происходит в тот миг, когда жизнь покидает тело. Что есть жизнь? Что есть смерть? Мидихлорианы, Сила — слова, значащие ничтожно мало для очень многих.
Энакин Скайуокер умирал не один раз. И все же он не мог до конца понять, чем же была смерть.
Его жизнь продолжалась. Странная, бесконечная жизнь, которой он не просил, но которая была ему дарована; ради которой ему пришлось принять себя, все совершенные ошибки, каждое действие, каждую мысль — свои и чужие, принадлежавшие не Энакину, но тому, кто звал себя Дартом Вейдером. Но разве не были они одним человеком? Двумя частями единого целого, пребывавшими в непрерывной борьбе, но при этом неразделимыми.
Принятие истины, смирение — такова была цена за вечную жизнь, которая не была жизнью в привычном ее понимании. Энакин не знал слова, которым можно было бы описать это состояние. Перед ним простиралась целая вечность для размышлений.
Он не ощущал ни холода, ни тепла. Он мог представлять фантомные отголоски этих ощущений, но на деле всем, что он ощущал, были лишь потоки Силы.
Когда-то он полагал, что достиг невероятного мастерства в обращении с Силой, что его связь с ней уже не может стать сильнее. Он ошибался. Впрочем, не в первый раз.
Теперь Сила вела его, но вовсе не так, как учили джедаи. Она не была призрачным голосом на задворках сознания, смутными предчувствиями или видениями, к которым приходилось прислушиваться, чтобы услышать. Нет, она была ярким не останавливающимся потоком, охватывающим всю Галактику, и все, что оставалось делать, это подчиниться ей, позволяя вести себя.
Энакин подчинялся.
В его новой жизни у него не было ничего — ни физических ощущений, ни сильных эмоций, направлявших его прежде. Но у него оставались воспоминания. И их тонкая нить вела его на Набу, в место, которое он посещал лишь однажды, но которое никогда не смог бы забыть.

Энакин не задавался вопросами, могло ли все пойти иначе. Принятые им решения и совершенные им поступки изменить было уже невозможно, и теперь он понимал, сколь бессмысленно было рассуждать, «а что, если…». Смерть научила его принимать прошлое. Можно ли сказать, что он обрел покой?
Для Энакина, каким он был прежде, это состояние несомненно было покоем. Но всегда оставалось «но».
Он был удивлен, обнаружив в мавзолее чужое присутствие. Время в его восприятии тянулось совершенно иначе, и он не знал, как долго пробыл здесь, возле массивного саркофага, под тяжелой плитой которого покоилось тело той, без кого когда-то давно Энакин не мог представить своей жизни.
Из далекого прошлого к нему все еще тянулась боль. Боль, которую он отпустил, но которая все равно оставалась с ним невесомым призраком, таким же, каким был теперь он сам.
Его укрытая робой фигура почти сливалась с тенями. Он мог бы скрыть свое присутствие, затаиться или вовсе исчезнуть, если бы не узнал девушку, пришедшую почтить память Падме Амидалы. Своей матери.
Лицо Энакина было скрыто под глубоко натянутым капюшоном, но он мог наблюдать за Леей, за тем, как она прошла мимо него, не обратив даже внимания на смутно вырисовывавшуюся в тенях фигуру, за тем, как она обращалась к изображению Падме. Было в этом что-то личное, что-то, чему не должно было быть свидетелей, но Энакин отрешенно наблюдал, не задумываясь об этом.
Сила свела их здесь в этот час, не так ли?
Не беспокойтесь обо мне, — Энакин чуть приподнял голову, реагируя на обращенные к нему слова, но капюшон все еще скрывал его лицо.
Он не собирался с ней разговаривать. Или собирался? Теперь у него не было выбора, и это, возможно, тоже было велением Силы.
Но что Энакин мог сказать своей дочери? Что ему следовало сказать?
Меня привели сюда воспоминания, — ответил он так же уклончиво и помолчал несколько мгновений, словно обдумывая дальнейшие слова, но на деле просто изучая Лею.
Когда-то я любил одну женщину. Я никого не любил так ни до нее, ни после. Это чувство было сильнее меня, оно определяло мою жизнь, но оно было нашей с ней тайной. И в конечном счете оно принесло ей смерть.
Нам обоим.
Энакин перевел взгляд на саркофаг, не обнаруживая ни внезапных эмоций, ни нахлынувших воспоминаний — только холодное ничто, пронизывавшее его сознание в то время, как он говорил.
Он не знал, догадается ли Лея сразу о том, с кем она разговаривает, или ей потребуется время. Ему было даже любопытно. Однако много ли у них было времени? Как надолго сможет он здесь задержаться, прежде чем ему придется уйти?
Энакин уже знал, что он должен сказать. Осознание того, ради чего они оказались здесь, пришло к нему в одно мгновение, но ощущалось так, будто он всегда знал о цели этой встречи. И знал, что не уйдет, пока не скажет того, что должен.
Ему некуда было торопиться. Впервые он мог поговорить со своей дочерью, и вполне возможно, такой возможности ему больше никогда не представится. Он мог сказать ей столь многое, но знал, что на некоторые вещи не имел права, даже теперь.
Прости меня, — его внимание все еще было обращено к саркофагу, поэтому трудно было понять, перед кем именно Энакин извинялся: перед Леей или перед Падме. Возможно, перед ними обеими.
[status]you are a memory[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2BETB.png[/icon][info]<div class="lzname"><a href="http://chaostheory.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=5323#p566435"><b>Энакин Скайуокер, dead</b></a></div><div class="lzfan">Star Wars</div><div class="lzinf"><b>будущее//</b><br>» везде и нигде;<br> » сторонний наблюдатель;<br>» существует только Сила.</div>[/info][sign]


[/sign]

+2

4

Лея замерла у витража, повернувшись к нему спиной. Свет лился через стекло, точно речная вода, окутывая ее мягким мерцающим ореолом с головы и до самых пят. Цветные элементы витража отбрасывали синие, зеленоватые и светло-голубые блики — оттенки, которым не было места за пределами мавзолея, в заснеженном до слепящей белизны городе. Лея не могла видеть, что ее лицо оказалось как раз под изображением лица Падме Амидалы, отчего внешняя схожесть между ней и давно мертвой женщиной стала совсем очевидной. Те же темные волосы, замысловато переплетенные в сложной прическе. Та же светлая кожа, те же мягко изогнутые дуги бровей, те же темные глаза. Такие похожие черты, родственность между которыми ничуть не терялась из-за нескольких различий. Лея даже держала спину так же прямо, расправив плечи с уверенностью и достоинством наследницы трона, пусть даже от предназначенного ей трона не осталось ничего, кроме звездной пыли и воспоминаний. А когда она сцепила руки перед собой, сжимая перчатки обеими ладонями, этот непроизвольный жест еще больше приблизил ее к изображению на витраже. Она была похожа на совершенно незнакомую ей женщину больше, чем на людей, которые вырастили и воспитали ее. Даже больше, чем на своего родного брата. Но, глядя то на незнакомца, прячущего свое лицо, то на саркофаг, внушающий странный внутренний трепет, она не могла видеть очевидное.
Ответ, последовавший за ее вопросом, прояснил очень мало. Незнакомец словно говорил загадками, вкратце пересказывая печальную историю своей утерянной любви. А Лея не понимала, какое это имело отношение к мавзолею и упокоившейся здесь женщине. Но эта неожиданная откровенность, которая могла бы показаться неуместной в любой другой ситуации, почему-то воспринималась как нечто само собой разумеющееся. Лея не удивилась и не смутилась, обдумывая услышанное и как-то неопределенно кивая в ответ.
Мне жаль, — тихо проговорила она. — Мне кое-что известно о том, каково это — терять тех, кого любишь больше всего. И чувствовать в этом свою вину.
Лея не знала, почему извинение незнакомца, явно обращенное к кому-то другому, пробрало ее как поток боли и горечи. Это чувство было сильнее, чем свойственное ей сопереживание, и деваться от него было некуда. Словно она стояла и смотрела, как перед ней сносит плотину, заранее понимая, что поток вот-вот захлестнет ее с головой, но не могла убраться с дороги. Прятаться было негде.

Лея шагнула вперед к саркофагу без какой-то определенной цели. Просто чтобы не стоять на месте с неподвижностью каменных колонн, возвышавшихся по обе стороны от нее и поддерживавших вазы со свежими алыми цветами. И где только смотрители мавзолея взяли цветы в это время года? Либо теплицы, либо экспорт издалека, не иначе. Такая щепетильность лишь еще больше подчеркивала, как сильно жители Набу уважали свою бывшую королеву, с каким благоговением относились к памяти о ней.
Мои родители погибли, потому что я не смогла их спасти, — Лея говорила все так же тихо, даже мягко. Ее голос струился подобно легкой шелковой ткани, несмотря на возникший в горле ком.
Я пытаюсь напоминать себе, что я ничего не могла сделать. Могла только беспомощно смотреть, как мой дом, как вся моя жизнь превращаются в безжизненные каменные обломки. Иногда это напоминание работает. А иногда я не могу отделаться от мысли, что в моих силах было что-то изменить, предотвратить этот ужас, но я упустила возможность.
Ей не раз снилось, как она петляла коридорами Звезды Смерти, стаптывая ступни в кровь и задыхаясь, чтобы успеть отключить губительный механизм в последний момент. В некоторых из таких снов у нее даже получалось, но в большинстве случаев Альдераан взрывался снова и снова, навеки исчезая с галактической карты… Лея побледнела, и на какую-то долю секунды в ее глазах мелькнуло почти детское выражение растерянности.
Не знаю, зачем я вам это говорю, — она покачала головой и выдавила из себя вымученную улыбку. Наверное, не следовало ей приходить сюда, в этом месте было слишком много боли. И ее собственная боль отзывалась из глубины души — оттуда, куда Лея методично и старательно загоняла тягостные воспоминания годами. Она снова попыталась разглядеть лицо незнакомца, и ей показалось, что она увидела протянувшиеся вдоль одной половины этого лица шрамы. Страшные старые шрамы, похожие на затянувшиеся ожоги. Лея моргнула, и вот уже снова видела только плотную ткань капюшона.
Кто вы? — спросила она, глядя пристально, с непоколебимой сосредоточенностью. — Мы случайно не встречались раньше? У меня такое чувство, будто я вас знаю. Но не могу вспомнить.
Ее жизненный путь пересекался со столькими людьми, что она бы даже не удивилась, если бы кто-то из них случайно вылетел из ее головы. Даже история незнакомца казалась смутно знакомой, словно Лея уже слышала нечто подобное раньше. И почему-то вспомнила голографическую запись, оставшуюся ей от ее отца и повествующую о том, что случилось с Падме Амидалой, ее кровной матерью. Если подумать, то ее мать тоже умерла из-за любви — давая жизнь своим детям. Из-за того, что втайне ото всех стала женой джедая, который в итоге предал ее, обращаясь к темной стороне. Порой Лея думала о том, что предпочла бы не знать эту историю до конца. Как просто ей было жить, считая, что ее мать скончалась из-за осложнений при родах, а отец героически погиб на войне еще до того, как его дочь появилась на свет. Это была грустная, но светлая сказка, в которой родные родители Леи оставались идеальными лучезарными образами. Правда оказалась сложней.

Отредактировано Leia Organa (2018-04-16 20:10:59)

+2

5

Тихий шорох плотной ткани, в которую был закутан Энакин, стал единственным ответом на высказанное Леей сочувствие. Она не догадалась — да и могла ли она догадаться из той крошечной части истории, которую поведал ей призрак? Он был осторожен, даже слишком, пытаясь дать ей подсказку, но в то же время опасаясь раскрывать ей истину.
Истина всегда причиняла лишь боль. Жить в окружении сладкой лжи было проще, поддаваться чужим приятным речам, впитывать их, запутываясь все сильнее и сильнее в паутине обмана, желанной иллюзии. В какой-то момент становится невозможным принять тот факт, что этот иллюзорный мир — всего лишь хитрая ложь. Слишком трудно признать свои ошибки, свою наивность. Жизнь в иллюзии прекрасна ровно до тех пор, пока кто-то не разбивает ее, и поток неверия, боли, захлестывает с головой. Проще отступить назад, пытаясь спрятаться за остатками иллюзии, пытаясь восстановить ее, но только не вступать в этот чудовищный поток осознания.
Энакин Скайуокер был сильным. Он никогда не сдавался перед лицом смерти. Он никогда не отступал перед лицом опасности. Он малодушно проявил слабость лишь один раз — перед лицом истины. Этого противника он не смог одолеть, когда был молод. Он смог примириться с ней теперь, но истина все еще была для него тяжела — и все еще причиняла боль; и Сила вокруг него не была такой спокойной, как должна была.
Энакин не хотел причинять такую же боль Лее — он уже принес ее достаточно. Но зачем еще Сила могла свести их вместе, если не для этого? Такова была судьба Энакина Скайуокера — причинять страдания тем, кого он меньше всего хотел заставить страдать.
Он вздрогнул, когда Лея упомянула о своих родителях, но быстро понял, что речь шла о ее приемной семье. Бейл Органа всегда вызывал в нем противоречивые чувства. Был бы он зол на него, если бы узнал о том, что Бейл забрал у него его родную дочь? Вейдер убил бы его раньше, намного раньше.
Но, вновь, эти рассуждения были бессмысленны. Вейдер ни о чем так и не узнал до дня своей смерти. И Энакин был этому рад, хотя кровь все еще оставалась на его руках.
Некоторые вещи происходят потому, что должны, и мы не можем им помешать, как бы нам ни хотелось.
Энакин подумал о том, насколько это было правдой. Мог ли он сказать то же самое о себе? О том, что произошло вечность назад в офисе верховного канцлера Палпатина? О том, как он сам сделал выбор. У него были сотни оправданий: ловкие манипуляции Палпатина, противоречивость Ордена джедаев, недоверие и отчужденность Совета, взаимное непонимание самых близких друзей, изматывающая война, вынужденное подавление эмоций и чувств, ошеломляющая и манящая мощь Силы, непрекращающееся давление и высокие ожидания, смешанные с неверием и постоянным неодобрением и разочарованием. Мог ли Энакин предотвратить то, что в итоге произошло?
Пожалуй, мог. Но не захотел. Минутная слабость, обернувшаяся катастрофой.
Лея смотрела на него, словно увидев нечто, введшее ее в замешательство. Потом, наконец, задала вопрос, которого Энакин ждал.
Он вытянул правую руку, и из-под длинного рукава робы показалась привычно облаченная в перчатку ладонь. Подняв руку, он медленно сдвинул капюшон чуть назад, но не стал снимать его полностью — только чтобы Лея могла увидеть его лицо.
Это не было лицо того прекрасного юного героя-джедая, чьи изображения постоянно мелькали в сводках новостей по всему ГолоНету, в те времена, когда Империи еще не существовало. Это не было лицо уродливого чудовища, выглядевшего вдвое старше своего возраста, когда он умирал на руках своего сына. Это было странное сочетание двух этих лиц: красивые черты молодого лица, проглядывающиеся сквозь жуткие шрамы от ожогов, покрывающие его кожу. Одна половина лица была почти чиста, не считая несколько неглубоких шрамов, а вторая была полностью покрыта переплетением кривых линий рубцов. Лея, к счастью, стояла с правой стороны от него и не могла разглядеть весь ужас представившейся картины.
Помимо воли, Энакин усмехнулся. Это была горькая усмешка. Он мог создать себе менее отталкивающий образ — Сила позволяла ему представать перед другими таким, каким он хотел. Но именно так Энакин себя ощущал: выжженным изнутри, красотой, уничтоженной собственными руками — но не до конца? Он мог бы быть чем-то большим, чем то, чем он в итоге стал. Но Вейдер был могущественен, и Энакин знал, что какая-то часть его была рада тому, что он смог хотя бы на какое-то время овладеть этим могуществом. И он заплатил за него свою цену.
Когда-то меня знали под именем Энакина Скайуокера, — медленно произнес призрак, делая движение, чтобы подняться, но потом передумал, опасаясь напугать Лею, и лишь чуть изменил положение.
Мы не были знакомы лично, — И никогда не будем. Того Энакина Скайуокера уже ничто не вернет.Я бы хотел, чтобы ты знала меня таким, каким я был когда-то, но тебе знакома лишь моя худшая часть. Мне очень жаль.
Сожаления всегда приходят слишком поздно.
Я могу лишь надеяться, что однажды ты простишь меня, — Энакину еще удавалось сохранять спокойный тон, хотя он чувствовал, как беспокойство постепенно охватывает Силу вокруг них.
Мог ли он надеяться? Люк простил его, потому что верил — верил в свет, даже когда в него не верил никто. Он был настолько поглощен своей верой, что, конечно же, не задумываясь, простил отца. Столько незаслуженной любви.
Но для Леи Энакин был только Вейдером. И он боялся — это ощущение было настолько близко к страху, насколько возможно — что в ее глазах он останется Вейдером навсегда.
[status]you are a memory[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2BETB.png[/icon][sign]


[/sign][info]<div class="lzname"><a href="http://chaostheory.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=5323#p566435"><b>Энакин Скайуокер, dead</b></a></div><div class="lzfan">Star Wars</div><div class="lzinf"><b>будущее//</b><br>» везде и нигде;<br> » сторонний наблюдатель;<br>» существует только Сила.</div>[/info]

+1

6

Сердце Леи пропустило удар. Она могла бы отметнуть слова незнакомца, если бы не знала наверняка, что ни единой душе во всей галактике не было известно то, о чем он говорил. Если бы не чувствовала всем своим нутром, что из его уст исходила только правда.
Энакин Скайуокер, — выдохнула она едва слышно, с трудом осознавая реальность происходящего. Люк рассказывал ей, что видел дух Энакина Скайуокера, нашедшего вечный покой в Силе. Но тогда она лишь приняла это уму непостижимое известие как данность — как и другие удивительные способности своего брата, которые она не могла понять. Сколько бы он ни утверждал, что в ней Сила так же сильна, как и в нем самом.
«Он похож на Люка,» — вдруг подумала Лея, глядя на незнакомца, который и незнакомцем-то не был. Как она успела заметить раньше, одна половина его лица была изуродована страшными шрамами — ей не показалось. Но куда лучше она могла рассмотреть вторую половину, не обезображенную, а молодую и красивую. Энакин Скайуокер, каким она его видела, был не старше Люка, у него были те же голубые глаза и светлые волосы. Даже нетронутые шрамами черты неуловимо напоминали лицо его сына, и эта похожесть обескуражила Лею. Еще несколько мгновений она просто стояла на месте — застывшая, не способная произнести ни слова. С ее лица схлынула вся краска, и теперь сама она, облаченная во все белое, была больше похожа на бесплотного духа, чем ее собеседник.

Дарт Вейдер, — на этот раз она заговорила громче, а ее голос дрогнул от нескрываемого страха. Лея отступила назад, не замечая, как ее пальцы непроизвольно разжались, выпуская перчатки, которые совсем тихо шлепнулись на отполированный до зеркальной гладкости пол. Затем она сделала еще один шаг и готова была пятиться дальше, если бы не вспомнила, что в итоге только упрется спиной о витраж. Бежать было некуда. Тот, кого она ненавидела и боялась больше, чем кого-либо другого, нашел ее даже после своей смерти. И от этой мысли страх сменился гневом.
Тебе жаль? — гнев вспыхнул в темных глазах, которые резко выделялись на белом, словно снежные равнины Хота, лице. — Ты обрел свой покой — незаслуженный покой — после всего, что ты натворил, и тебе жаль? Ты думаешь, что твои слова что-то значат? Думаешь, они могут что-то изменить?
Каждое ее слово было подобно удару наотмашь. Лея с особенной ясностью вспомнила все, что так тщательно пыталась оставить в прошлом. Вспомнила, как возненавидела Вейдера еще задолго до личной встречи с ним, потому что видела в нем живой символ угнетения и бескомпромиссной жестокости Галактической Империи. Как при личной встрече он оказался еще хуже, чем она могла представить, а исходящая от него волнами тьма окутала ее удушающим покрывалом. Когда-то Лея думала, что подавляющая часть рассказов о Вейдере — не более чем гиперболизированные страшилки, существовавшие лишь для того, чтобы никто не решился выступить против Империи. Но, оказавшись с ним лицом к лицу на Звезде Смерти, она поняла, что каждое слово было чистейшей правдой. Тот человек, который и на человека не был похож, оказался истинным воплощением тьмы, злом в чистом виде. А потому она возненавидела его еще сильней, стремясь уничтожить его любой ценой — даже ценой собственной жизни. А теперь он явился к ней с этим обычным человеческим лицом вместо пугающей маски темного лорда ситхов и рассчитывал на ее прощение?

Она умерла из-за тебя! — Лея повернулась к витражу за своей спиной вполоборота, вскидывая руку и указывая на все такое же умиротворенное изображение своей кровной матери. — Из-за тебя же нас с Люком разлучили с самого рождения.
Столько лет Лея понятия не имела, что-то где-то в другом конце галактики у нее есть родной брат, но чувствовала его отсутствие необъяснимой тягучей тоской. Столько потерянных лет.
И ты, наверное, помнишь нашу с тобой первую встречу? Я помню, потому что ты пытал меня.
Если бы отец не организовал для нее специальную подготовку, научившую ее противостоять пыткам, то кто знает, что стало бы с ней. Ей было девятнадцать и она никогда прежде не сталкивалась с такой болью. Она готова была сойти с ума. Она готова была умереть, лишь бы не пришлось терпеть еще одну лишнюю минуту, еще одно мгновение.
Ты заставил меня смотреть, как уничтожают мой мир.
Он даже не позволил ей наброситься на Таркина и придушить этого презренного мерзавца собственными руками, а ведь она так хотела этого. И, подумать только, Лея как раз рассказала ему о том, как потеряла Альдераан, всего-то несколькими минутами ранее. Именно ему — какая ирония.
Ты годами преследовал меня и тех, кто мне дорог. Ты пытал моего мужа и заморозил его в карбоните. Ты лишил моего брата руки и едва не погубил его. Из-за тебя погибло столько хороших людей — каждый из них был намного лучше и достойнее тебя.
Если бы Лея попыталась огласить весь список преступлений Дарта Вейдера, то это бы заняло несколько часов, а потому приходилось ограничиваться самым личным. Он не мог просто взять и взвалить ответственность за сотворенный им кошмар на свою так называемую худшую часть. Это так не работает.
Если бы ты знал, как я тебя ненавидела… — когда Лея сказала это, выдавливая из себя каждое слово, она почувствовала себя такой уставшей. Сколько лет эта ненависть была ее вернейшим спутником? Сколько раз она заставляла Лею двигаться вперед, даже когда казалось, что все пути уперлись в тупик?
Если бы ты только знал, то ни за что не посмел бы явиться мне.
Да и с какой стати он захотел с ней поговорить? Единственное сообщение, которое он передал ей за мгновения до своей смерти — это то, что Люк оказался прав на его счет. А Люк упорно утверждал, что в Вейдере остался свет, который в итоге позволил ему снова стать Энакином Скайуокером. Как если бы Лее было от этого легче. Как если бы весь пережитый ужас мог вдруг обернуться вспять только потому, что в темной душе ее кровного отца обнаружились проблески света. Люк не понимал ее, а она не понимала Люка. У них был один отец, но они видели его по-разному.
Я не знаю никакого Энакина Скайуокера, — Лея отрицательно помотала головой, отводя взгляд. — Зато прекрасно знакома с Вейдером.

Отредактировано Leia Organa (2018-04-17 22:15:45)

+1

7

Энакин мог наблюдать, как менялось выражение лица Леи, как менялась Сила вокруг нее, хоть она и не обращалась к ней непосредственно. Ее страх и пришедший ему на смену гнев были знакомы Энакину, о, так знакомы.
Как хорошо, что ты не научилась обращаться с Силой.
Ты бы пошла моим путем и сгинула бы точно так же.

Он смотрел на нее, не отводя взгляд. Слова Леи были обращены к нему как остро заточенные лезвия. Она вскрывала каждую рану, одну за другой, и взгляд Энакина становился жестче с каждым новым выпадом, однако больше ничего не менялось.
Лея не сказала ничего из того, что Энакин не говорил себе сам. Он пережил все это вновь, прежде чем обрести свой покой. Он видел причиненные им разрушения; он слышал обращенные против него голоса, исполненные ненависти и горечи, и отчаяния; он чувствовал страдания, которые принес себе и другим. Каждая его ошибка, каждое преступление — он пережил их и отпустил, позволил себе простить себя, что прежде казалось ему невозможным. Всю жизнь он нес за собой тяжесть ответственности и вины, черпая в них силу. Но чтобы стать призраком, он должен был принять себя.
Слова Леи пробуждали воспоминания, но призрак был лишь тенью живого существа. Будь он собой, Энакин Скайуокер — или Дарт Вейдер — несомненно, испытал бы гнев. Но призрак только склонил голову в знак согласия.
Я знаю.
Его опасения были верны. Чего еще он мог ждать? Наивная искра надежды на понимание угасла, едва успев зародиться. Энакин встретился взглядом с Леей, и ощущение беспокойства в Силе стало еще ярче, еще настойчивее.
Слова не могут изменить то, что уже произошло. Я тот, кто я есть. Я тот, кем всегда был.
Энакин поднялся со скамьи. Его движения выглядели невероятно легкими — совсем не такими, как у Вейдера. Не такими, как у джедаев. Они были еще легче — движения призрака, не скованного больше физическими законами. Он был уверен, что мог бы летать, если бы захотел, но теперь это было ему безразлично. Полеты больше не принесут ему ощущения свободы, не заставят его сердце восторженно замирать. Он был свободен от физической оболочки, но эта свобода была вместе с тем и лишением.
Я знаю твою ненависть, — Энакин не стал подходить ближе к Лее. Казалось, что его фигура слегка покачивалась, хотя он не двигался. — У нас с тобой было больше общего, чем ты думаешь.
Слова срывались с языка полуосмысленно, и Энакин позволил мыслям течь как им угодно. Принадлежали эти мысли ему самому или нашептывались ему Силой? Теперь он сам был ее частью. В каком-то смысле он теперь был исполнителем ее воли.
Ты должна быть осторожнее со своими чувствами. Пусть тебя не обучали обращению с Силой, они все равно могут привести тебя во тьму.
Энакин не собирался учить ее жизни: в конце концов, из его уст наставления и советы звучали не слишком убедительно. И тем более Лее едва ли были интересны советы от мертвого отца, которого она знала достаточно только для того, чтобы его ненавидеть.
Но Энакин тоже едва знал ее. Для него Лея Органа всегда была врагом, столь же ненавистным, как и он для нее. Их связывала одна кровь, но он узнал об этом слишком поздно, и это знание уже ничего не могло изменить.
Энакин смотрел на Лею и видел в ней тень Падме и себя самого. Но эти тени вызывали скорее беспокойство, чем радость, которую должен был бы испытывать родитель. Его связь с Леей была совсем иной, нежели с Люком. С сыном их связывала Сила, надежда, свет, сами их судьбы были тесно сплетены. С дочерью его связывала злость, противостояние, тьма. Энакин мог перешагнуть через воспоминания об их немногих встречах при жизни, неизменно заканчивавшихся сражением, но, сделав это, он обнаруживал себя посреди пустоты. Кем была Лея за образом назойливой девчонки-повстанца? Как он должен был воспринимать ее? Он не знал, каково быть отцом. Он лишь смутно представлял, какие чувства должен был бы испытывать, будь их жизнь другой, будь они обычной семьей.
Но теперь уже поздно было становиться отцом.
Энакин тяжело выдохнул. На его лице отразилась скорбь — его спокойствие рушилось с каждой проходящей минутой, и он чувствовал, что тонет. Ему не следовало задерживаться надолго.
Он положил левую руку на крышку саркофага — так это выглядело со стороны. Призрак не мог ощутить соприкосновения с холодной поверхностью, и тонкий слой пыли, осевшей на тяжелой крышке, остался нетронутым. Энакин смотрел на свою руку, как будто задумавшись или боясь вновь взглянуть на Лею. Он должен был сказать ей то, ради чего они встретились, пока Лея не ушла — или пока он не ушел.
Я видел тени в будущем, — начал призрак, вновь поднимая взгляд на Лею. — Нечто темное в Силе. Я не знаю, кто или что принесет эту тьму, но знаю, что это коснется вас. Тебя и Люка… и твоего ребенка.
Энакин склонил голову. Он хотел бы говорить не такими загадками, но он и сам знал ничтожно мало. Он должен был предупредить Лею хоть как-то. Возможно, зная, что грядет нечто темное, они будут лучше к нему готовы.
Он совершил столько зла, что это слабое стремление защитить семью терялось на фоне всех его поступков. Скромная попытка исправить то, что не поддавалось исправлению: у Энакина не было семьи.
[status]you are a memory[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2BETB.png[/icon][sign]


[/sign][info]<div class="lzname"><a href="http://chaostheory.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=5323#p566435"><b>Энакин Скайуокер, dead</b></a></div><div class="lzfan">Star Wars</div><div class="lzinf"><b>будущее//</b><br>» везде и нигде;<br> » сторонний наблюдатель;<br>» существует только Сила.</div>[/info]

+1

8

Zack Hemsey — The Way

Лучше бы он ответил гневом на ее гнев. Презрением на презрение, ненавистью на ненависть. Тогда Лее было бы проще видеть в нем именно Вейдера, по привычке окунаясь в противостояние, которое длилось уже столько лет. Так много лет, исполненных потерь и страха, граничащей с отчаянием надежды. Но тот, кто назвался Энакином Скайуокером, излучал только скорбь. Его ответ был мягок, как свет умирающей луны — или даже мягче. Он выслушал Лею так, как если бы в ее обвинениях не было ничего нового, кто-то успел высказать то же самое раньше — слово в слово. И он беспрекословно принял услышанное, как уже донельзя привычную ношу. Дарт Вейдер ни за что не отреагировал бы именно так. Дарт Вейдер никогда не сомневался и не сожалел — он лишь уничтожал все, до чего мог дотянуться, не оглядываясь назад.
Что ты можешь знать о моих чувствах? — проговорила она, едва разжимая губы. — Что ты можешь знать обо мне?
Неужели он думал, что Лея способна повторить его ошибку и стать таким же чудовищем, каким был он сам? Сперва сама эта мысль пробудила в ней возмущение и новую вспышку злости.
«Как ты смеешь?»
Да как он смел предполагать, что она может принять тьму, не единожды увидев, что эта тьма сотворила с галактикой? За все годы войны Лея ни разу не уподобилась своему врагу, придерживаясь принципов своих приемных родителей. Да, гнев и ненависть делали ее сильнее, помогая ей преодолевать немыслимые препятствия от одного лишь напоминания о том, что она ни за что не позволит Империи восторжествовать. Но ее личная мотивация не шла ни в какое сравнение с той тьмой, которая исходила от Вейдера и Палпатина, неизбежно коверкая все хорошее, светлое и доброе.
«У меня нет ничего общего с тобой. Ничего!»
Лея была более чем уверена, что никогда не смогла бы стать такой же, принять тот же путь. И она собиралась сказать именно это, пока вдруг вереница воспоминаний не ворвалась в ее разум, как гигантский планетоид. Она почему-то вспомнила, как на мостике Звезды Смерти желала заполучить хоть какое-то оружие, чтобы убить Таркина, Вейдера, а следом за ними и каждого имперца, которому не посчастливилось оказаться рядом с ней в момент уничтожения Альдераана. Как она все сильнее и сильнее стягивала цепь на толстой шее Джаббы, ведомая страхом за своих друзей и отмщением за унижение, которому ее подверг отвратительный слизняк. Как она сама же решительно заявила, что сожжет всю галактику дотла, если сочтет такой поступок правильным. Эти картинки промелькнули в ее голове подобно шквалу, разметавшему все ее доводы, все готовые сорваться с языка слова. У нее перехватило дыхание, как от резкого удара под дых. Лея поняла, о чем именно ее предупреждал Энакин Скайуокер. Понимание отразилось на ее лице, словно резцом высекая горечь. Еще несколько мгновений она молчала, не зная, что сказать. А потом слова полились из нее сами, и она уже не могла их остановить.

Иногда мне кажется, что я ненавидела тебя больше, чем кого бы то ни было, потому что я знала… Какая-то часть моего сознания понимала, кто ты на самом деле. Точно так же, как я всегда ощущала наше с Люком родство, не умея найти объяснение этому ощущению.
Лея говорила, будто бы размышляя вслух, а не обращаясь к своему собеседнику напрямую.
Я ненавидела Палпатина. Я ненавидела Таркина. Я ненавидела Империю и все, что она создала. Но моя ненависть к тебе всегда оставалась сильней, как если бы моей первостепенной задачей было уничтожить тебя, а не остановить имперскую диктатуру. Потому что никто не мог причинить мне столько же боли. Только ты.
Она приложила к лицу ледяные ладони, словно пряча слезы или смех. Судорожно выдохнула, выпуская воздух из легких и накопившееся в каждой мышце напряжение. Гордо расправленные плечи опустились, голова поникла. Если бы она была одна, то так и застыла бы в этой позе на какое-то время. Но чужое присутствие все еще чувствовалось слишком ясно, хоть она и больше не видела своего собеседника. Когда Лея отняла ладони от лица, тут же уводя руки за спину и сцепляя пальцы в замок, она повернулась к витражу, запрокидывая голову, чтобы снова взглянуть в лицо своей кровной матери.
Я знаю и ее тоже, — ее голос стал совсем тихим, но в изолированной пустоте мавзолея и не надо было говорить громче. — Каким-то непостижимым образом я всегда помнила ее лицо. И ее грусть. Хоть это и невозможно — не должно быть возможным.
Ее приемный отец только растеряно покачал головой в ответ на такое признание, напоминая, что ее мать умерла в тот же день, когда Лея родилась. Она не могла ничего помнить. Точно так же, как и не должна была чувствовать отсутствие брата, которого никогда не знала. Мистическая Сила, которую Лея сознавала скорее интуитивно, творила с ней странные вещи. И даже эта встреча с тенью ее кровного отца была еще одним трудно объяснимым феноменом, не поддававшимся простой и удобной логике.
Бен? — переспросила Лея, усилием воли отгородившись от собственных переживаний и вспомнив, что призрак упомянул ее ребенка. — Что ты знаешь о Бене? Что ему угрожает?
Она отвернулась от витража, снова глядя на… Энакина Скайуокера? Дарта Вейдера? Это различие потеряло всякое значение в тот момент, когда ее сердце сжалось от беспокойства. Потому что она не забыла, как тьма сгущалась вокруг нее во время беременности, порождая ночные кошмары. Сейчас, как и прежде, Лея понятия не имела, откуда взялась та тьма, да и чего она хотела от нее и ее нерожденного сына.
О каких тенях ты говоришь?

Отредактировано Leia Organa (2018-05-04 18:16:22)

+1

9

Признание Леи прозвучало для Энакина самой естественной вещью в мире, что, по здравому размышлению, было совершенно неправильно. Как может быть естественной ненависть к кровному отцу?
Дарт Вейдер был лицом Галактической Империи — одним из, но не единственным. Множество адмиралов и моффов, людей, не связанных с военной профессией, но прославившихся своими ужасающими и губительными для целых народов и цивилизаций идеями или действиями, были достойны вызвать на себя ярость и ненависть. Стоявший почти за каждым их действием Император был достоин этого даже больше всех прочих, но Лея сказала, что чувствовала ее с Вейдером связь. И эта связь заставляла ее ненавидеть его больше всех прочих, будто сама Сила желала этого. Могло ли такое быть?
Палпатин не раз говорил о том, что джедайское понимание Силы было сильно ограничено, и они видели лишь часть ее возможностей, осознавали ее суть и смысл ее существования искаженными фрагментами, порой настолько же далекими от истины, как Татуин от центра Галактики. Но насколько глубже понимали Силу ситхи? Имея возможность познать намного больше даруемого ею могущества, могли ли они утверждать, что знают все? Что их понимание не искажено иллюзиями, подобными джедайским?
В конечном счете, способности к познанию всегда ограничивались верой, будь то вера в некие идеалы или в собственное превосходство.
Слова извинения уже не приходили на язык. Их повторение было бессмысленным, они были простой формальностью — произнеся их в первый раз, Энакин ощутил облегчение от того, что смог сказать их дочери, и что она услышала его, восприняла эти слова, пусть и не пожелала отвечать прощением. Но кроме чувства облегчения ничего эти слова принести не могли.
Когда Лея заговорила о Падме, Энакин ощутил укол чего-то — воспоминания о сильных эмоциях, пробивающиеся даже сквозь толщу минувших лет. Восхищение, любовь и отчаяние, переплетающиеся друг с другом. Он мог бы рассказать Лее о ее матери — такой, какой он ее помнил. Рассказать о ее красоте, которую не смог бы преувеличить ни один художник и скульптор. Рассказать о том, какой сильной она была, защищая и отстаивая интересы тех, кто не мог сделать этого сам. Рассказать о ее невероятной доброте. Она была достойна запомниться Лее чем-то большим, чем образом печальной женщины, и Энакин был уверен, что никто не смог бы описать Падме так живо, как мог он.
Но слова так и угасли, едва успев появиться в его мыслях.
Быть может, представление Леи о матери было теперь более верным.
Он помедлил с ответом на последние вопросы. Ему нечего было сказать. Он сам знал не больше, чем теперь знала Лея, и те же вопросы посещали его.
Твоего сына зовут Бен? — Энакин поднял голову, чуть нахмурившись. Это имя показалось ему странным, и что-то знакомое ощущалось в нем. Словно имя было дано в честь кого-то, кто был Энакину хорошо знаком, но он никак не мог понять, кого именно. Спрашивать было бы глупо.
Я бы хотел рассказать тебе больше, но я не знаю, что ему угрожает. Твой сын связан с Силой, так же как я, как Люк — и ты.
Кровь Скайуокеров, больше похожая на проклятье. Но Люк смог обратить его во благо, сделать из проклятья дар — или по крайней мере противостоять его губительному воздействию. Что бы ни угрожало Бену, возможно, и он сможет с этим справиться.
С упреком самому себе Энакин подумал, что дело было вовсе не в Скайуокерах, а в Силе. Будь он больше похож на свою мать, история сложилась бы совершенно иначе.
Сила дает много возможностей, но вместе с ними приходит и опасность. Что-то угрожает Бену, и это что-то связано с Силой.
Возможно, каждому, кто чувствителен к Силе, так или иначе угрожает опасность. Но отчего-то Энакин оказался здесь, отчего-то он должен был предупредить Лею о такой обычной, казалось бы, вещи.
Нехорошее предчувствие клубилось где-то на задворках сознания. Будто Энакин знал, что произойдет, но не мог поймать эту мысль, воссоздать образы будущего, которые он не видел, но каким-то образом они были там, в его голове, и в Силе, протекающей через все пространство и время, хаотично соединяя разные точки вселенной. И что-то мешало ему рассказать все, ограничивая предупреждение одними туманными намеками, истолковать которые можно было по-разному.
Исходила ли угроза от самого ребенка или кто-то другой был угрозой для него? Что делать, как предотвратить это?
Призрак мог только посоветовать Лее быть осторожнее, но этот совет был бессмысленным и бесполезным. Под осторожностью тоже может подразумеваться бесчисленное множество вариантов действий, и Энакин знал на уровне предчувствия, что абсолютно правильного среди них нет.
[status]you are a memory[/status][icon]http://funkyimg.com/i/2BETB.png[/icon][sign]


[/sign][info]<div class="lzname"><a href="http://chaostheory.f-rpg.ru/viewtopic.php?id=5323#p566435"><b>Энакин Скайуокер, dead</b></a></div><div class="lzfan">Star Wars</div><div class="lzinf"><b>будущее//</b><br>» везде и нигде;<br> » сторонний наблюдатель;<br>» существует только Сила.</div>[/info]

+1


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » memory remains


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC