chaos theory

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » for all we see in all directions


for all we see in all directions

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

FOR ALL WE SEE IN ALL DIRECTIONS

http://funkyimg.com/i/2LZ1A.png http://funkyimg.com/i/2LZ1z.png http://funkyimg.com/i/2LZ1B.png

участники:jonathan reid & geoffrey mccullum

время и место:1948, new york

СЮЖЕТ
impress me with your silence
as we softly stir the violence

and if i cover you
say you will cover me

суть происходящего

http://funkyimg.com/i/2MoyK.jpg

[icon]http://funkyimg.com/i/2M8uU.gif[/icon][status]burning resurrection from the embers[/status][sign][/sign]

Отредактировано Jonathan Reid (2018-10-23 21:28:07)

+1

2

Джонатан ищет диалог. Джонатан желает компромисса — и несогласие других отражается настойчивым шёпотом звериного нутра. Гордыня была его грехом ещё до злополучной ночи обращения, но сейчас давит на рёбра, грозясь проколоть ими лёгкие, с двойным усердием. Кто обязывает его — их всех — подчиняться? Кто сможет вынудить их ставить себе ограничения, заключать себя в рамки якобы «разумного» — и «разумное» это лишь потому, что не несёт вреда людям, их естественной добыче? Почему теперь, когда существование вампиров известно всякому и перестаёт быть страшной сказкой детям на ночь, появляется больше проблем, чем возможностей?

Прошлую связь с человеческим родом Джонатан ощущает всё менее ясно: только недавно грозясь разорвать мир атомными боеголовками, люди уже строят железные занавесы и пишут длинные телеграммы, а теперь вдобавок безрассудно ведут дебаты с теми, кто может в неосторожном порыве разорвать сонную артерию каждому из них.

Нью-йоркские улицы пестрят искусственными огнями, режущими слух акцентом и многочисленными диалектами: собственный британский горчит на языке и звучит в этом городе по-чужому и неуместно. Страна, основанная эмигрантами, продолжает исправно ими пополняться: война опустошила многих, не оставив ничего другого, кроме как перебираться из Старого в Новый Свет. Джонатан сдерживает усмешку, не чувствуя холода под резким ветром.

Он уже давно обнаружил своеобразную и мрачную тенденцию: стоит случиться полномасштабной катастрофе, отравляющей жизни тысячам и миллионам людей, в его собственной жизни начинает твориться сущий хаос, провоцирующий цепь неприятнейших событий. В прошлый раз это были смерть и воскрешение, борьба с древним злом ради защиты Британии.

На периферии — блеклые воспоминания о леди Эшбери, но они вдавливаются докуренной сигаретой в асфальт.

В этот раз случается кое-что хуже: Джонатан грязнет в политике.

Ему искренне не хочется, но приходится. Возможно, дело в чувстве ответственности — или желании по инерции оставаться в центре внимания. Вершить судьбу острова или двух видов — разница не так уж и велика. Лига Наций сменяется Организацией Объединённых Наций, в структуре появляется новая ячейка — Комитет ООН по правам вампиров, иронично: заседания проходят как раз напротив Комиссии по правам человека, иногда — вместе с ней.

Иногда Джонатан вспоминает о бессонных ночах, когда он обходил больных в Пембруке, и чувствует нечто, очень похожее на ностальгию. Иногда эта ностальгия испаряется, стоит ему вспомнить о выходках Суонси или о столкновении с Маккаллумом на чердаке: в первом случае ностальгию заменяет презрение, во втором — фантомная боль сгоревшей под ультрафиолетовыми лампами кожи.

Бросить потомка на произвол судьбы — несомненно, это досталось ему от Миррдина, но Джонатан почти не беспокоится о Джеффри: череп изнутри царапает уверенная мысль, что Маккаллум жив и в порядке. При желании Джонатан мог залезть ему в голову, пользуясь правом Создателя, и вдобавок своеобразно отомстить за то, в чём Джеффри не был виноват, однако чем пользовался, как мог: первое время после обращения Джонатан неосознанно давал ему доступ к своим мыслям, предоставляя круглосуточный доступ к чертогам своего разума. Со временем барьеры были возведены, доступ — утрачен, пусть единожды, в злополучные годы войны, он был восстановлен.

— Доктор Джонатан Эммет Рид!

Джонатан чуть улыбается, не обнажая клыков. Просторный зал заполнен неровным биением сердец, живых и давно остывших. Джонатана не беспокоит общественное внимание, да и ему уже приходилось давать лекции, бывать на многочисленных конференциях — в том числе в Нью-Йорке. Его уже знают — и узнают: чопорный британский вампир, даже не думающий скрывать, кто он есть, с ослиным упрямством доказывающий, что диалог — возможен и что обеим сторонам есть что обсудить, решить и заключить. Быть вампиром не означает быть угрозой для человечества, и пусть с ним не согласятся собственные собратья, Джонатан в своей позиции непреклонен.

Он ещё помнит клятву, данную умирающей — во второй раз — Мэри.

— ...для подавляющего большинства — если не для всех — камнем преткновения становится необходимость вампиров в человеческой крови, — Джонатан непринуждённо держится у трибуны, взглядом водя выше голов собравшихся, — и предпочтение многих вампиров добывать её посредством хладнокровного убийства жертвы. Нам не под силу — по крайней мере, сейчас — изменить нашу природу, но именно в наших с вами силах найти такую альтернативу, которая устроит обе стороны.

Глаза блестят в искусственном свете стальным голубым — их не тронуло кровавое грехопадение; голод, терзающий Джонатана столько лет, становится болезненной привычкой, но уже не сводит с ума так сильно. Умирающие и смертельно больные, согласно последней воле отдающие своё тело в его распоряжение, грязные помойные крысы, экспериментальные кровезаменители — этого всего недостаточно, катастрофически мало, но Джонатан не позволяет себе большего.

— ...искусственная кровь является такой альтернативой, — Джонатан рассеянно проводит ладонью вдоль трибуны, вспоминая свои исследования, безуспешные и более удачные. Это отчаянно напоминает ему долгие межвоенные годы, когда он пытался создать антидот, но вся работа оказалась погребена под руинами разрушенного до основания замка. И не только его труды. — На данный момент я занимаюсь её разработкой, и, как только смогу добиться схожего ионного состава плазмы, предоставлю первый образец--

В зале бросается в глаза что-то — кто-то, — и Джонатан расправляет плечи, безошибочно чувствуя присутствие Джеффри. В груди что-то отзывается — как было прежде: кровь тянется к собственной, и с инстинктом Создателя ничего не поделаешь, и Джонатан оперирует строго ограниченными категориями. Ещё Джонатан подозревает, что в него может полететь стул или на него выльют ведро святой воды, но остаётся безукоризненно спокойным — и заканчивает, тихо кашлянув в кулак:

— ...я глубоко убеждён, что успешная реализация моего проекта существенно улучшит диалог между вампирами и людьми, — по залу пробегает тихий шёпот, пока собравшиеся представители обоих видов обсуждают озвученную новость, но внимание Джонатана резко сужается к одной конкретной персоне, — и сможет ликвидировать ещё одно препятствие в налаживании сотрудничества между нами, — уже предчувствуя, чем обернётся его выступление, Джонатан делает мысленный шаг, ступая на стрелковую линию. — Вопросы? [icon]http://funkyimg.com/i/2M8uU.gif[/icon][status]burning resurrection from the embers[/status][sign][/sign]

Отредактировано Jonathan Reid (2018-10-16 00:06:21)

+1

3

Все просто катилось по наклонной. С самого начала. Никакой конкретики, никаких обещаний, никаких гарантий на то, что «все будет правильно», и не то, чтобы Джеффри был настолько наивен — или туп? — дабы верить в густые бредни о лучшей доле. Циничность реалий, по сути, определяли порядки, а порядки — определялись людьми. С момента появления вампиров в жизни Маккаллума понимание «людей» тоже разбилось надвое, и все эта каша из условностей и диссонансов стояла ему поперек горла.

В конечном итоге, все действительно катилось по наклонной.
С самого начала.
Не то, чтобы в обратное хоть когда-либо приходилось верить.

Осень 1918-го прошлась по миру катастрофой, разбила вдребезги все представление об общности, размыла кровью устои, засыпала трупами и костями порядки и нравы. Пробила брешь в иллюзии того, словно все под контролем и просто умножило проклятую энтропию во много десятков раз. По правде говоря, такого поворота событий следовало ожидать и, пожалуй, к нему стоило быть готовым; зная о том, как глубоко корни вампиров уходят в историю, Джеффри где-то внутри себя удивлен, что эта чертова бочка с порохом рванула с таким чудовищным опозданием. Катастрофы случались и раньше. Много веков подряд были какие-то циклические события — войны, голод, скандалы — где о существовании кровососущих кричали во всеуслышание, но перевернули эти крики мир в целом… только в пропахшем гарью и стухшей кровью злосчастном 1918-ом.

Может быть, думал Маккаллум, мир за это младенческое неведение был обязан своему медленному развитию. Раньше не писалось газет, раньше не говорили по радио, раньше не… раньше не было телевидения, и Джеффри все еще с опаской смотрит на эти пузатые корпуса с огромной лупой на лицевой стороне. Войны были всегда, вампиры — черт бы их подрал — тоже, но никогда еще их симбиоз не был настолько жестоким и яростным, как в годы Второй Мировой. Это смешно, но смеяться тут не над чем; это смешно, но разбивший на море осколков порядок вещей 18-ый ему кажется детским лепетом по сравнению с тем ужасом, что принес за собой Адольф Гитлер. Это была война совершенно другого уровня, это был геноцид в чистом виде, это был новый рассвет для расы проклятых личей и закатом — для всех остальных. Это было концом. И Джеффри понятия не имеет, каким ебаным чудом его удалось избежать, но зато он в очередной раз убедился в одном — вампиров нужно изничтожить с лица земли. Вторая Мировая доступно дала понять народам и миру, что их невозможно будет остановить, если дать им хотя бы долю поощрения… вампиры осознаю́т свои силу и превосходство — и твердо уверены в том, что власть им обязана лишь по праву рождения. Дай им еще немного уверенности — и можно увидеть столько человеческой крови, что океаны станут багровыми.

Джеффри… знает, что такое жажда. Она выворачивает его наизнанку, сводит нутро, сдавливает глотку, и порой перед глазами темно от одного только чувства тепла чужой кровеносной. Первые пару лет, он помнит, его спасало воспоминание вкуса жареных яиц и бекона — фантомное чувство сытости, и будто только вчера он пил пиво в пабе с друзьями из бравых Стражей… а потом виселицы, гильотины, и все как один полетели в земляные ямы — издержки режимов, грязные оправдания властей и спихивание всех проблем на крайних. Джеффри знает, что такое жажда. Жажда крови, по сути, мало чем отличалась от жажды мести — в каком-то смысле ему и привыкать не пришлось, разве что держать себя на цепи приходилось жестче. Маккаллум прекрасно помнит, как жжет серебро наручников, в которые он добровольно закрывал свои собственные запястья, чтобы не загрызть товарищей заживо. Они подмечали, как бледен он стал, и все шутили: «новорожденный, как ночь пролетела?» — Джефф вздрагивал рефлекторно на каждый подобный выпад и знал, что ложью об обращении предает весь свой Орден.

А потом Орден сметают, как груду мусора. Обвиняют в Лондонской Трагедии 18-го, показывают всему миру «виновников, причастных к распространению эпидемии» и лицемерно лгут о незнании. Джеффри ставят во главе наскоро сшитой Антивампирской Королевской Армии (если проще — АКА), осыпают всех ее членов деньгами, провизией, любым количеством оружия и качественной униформой — да даже машинами, черт подери! И штабами в любой точке страны, где захочется! Все что душе угодно ради молчания и организованного сопротивления вампирам, лишь бы другие народы не думали, будто Священная Великобритания стоит не у дел. А там хоть трава не расти, плевать, что до этого все те же проклятые власти лизались с вампирами в десны ради хрупкого мира… что сами мечтали такими же стать, да все мочились в штаны от одной только мысли, что не перенесут процесса мутации. Маккаллум проплясал так под их дудку около пяти лет, а потом блевать начал желчью от вида того, что вся эта проклятая борьба — есть часть плана по восстановлению прежних порядков, и разве что стены пока что не начали возводить…

…Возвели их десятилетием после, и еще больше отстроили — спустя еще десять лет, когда на сцену вышел обожаемый немцами фюрер.

Джеффри бежал из страны в середине тридцатых годов и впервые в жизни не чувствовал себя при этом крысой на тонущем корабле. Новый Свет, Земля Обетованная — Соединенные Штаты, что в Англии принято было снисходительно отмечать имеющей право к существованию целой «страной». Туда рванули со всего земного шара, когда мир встал на пороге научных и социальных перемен; меняли имена, бросали дома, продавали последнее — за один билет и право на въезд. Маккаллум сменил свои имя-фамилию и, в общем-то говоря, позаимствовал документы у погибшего садовода без друзей и родни — бедолага умер от воспаления легких и найден был чисто случайно на обходе одного из разведчиков АКА. На опознание его тела никто даже прийти не пришел — и даже соседи не знали о том, как он жил и когда выходил из дома. Документы, найденные при обыске, не факт, чтобы принадлежали покойному, и в итоге телом занялись обычные полицейские, а там как-то во всей этой формальной возне списали его по бумагам как неопознанное — и документы Джеффри потом долго крутил в руках над огнем камина… и не помнит, что им двигало, когда задней мыслью он решил, что оставить бумажки себе будет хорошей идеей. В нужный момент Джеффри Маккаллум просто исчез, и вместо него появился потерявший всех родных и друзей политический беженец Франции,  которого добрая матерь Англия укрыла у себя лет эдак десять назад. В новое время самым — не то, чтобы популярным, но определенно рискованным и прибыльным — заработком стали контрабанда и, разумеется, подделка документов. В общеполитической путанице, где условия режимов менялись со скоростью ветра, по-другому и быть не могло; в мир, никогда особенно не отличавшийся спокойствием и стабильностью, хозяйским шагом вошла новая эра — эра страха и самой настоящей борьбы за выживание видов. Не нужно было Уэллсовских марсианинов, не нужно было библейских баек про Всемирные Потопы и Армагеддоны… конец истории начинался задолго до судного дня, и теперь он просто оказался для слепых, как котят, людей достаточно видимым, чтобы народы наконец-то забили в трубы.

Оставить в Лондоне пришлось все, что было. Кроме воспоминаний, жажды и глухой ярости, заставляющей в бессилии разбивать раз от раза кулаки в кровь о стены. Перебежки ночами или днем — под плотной одеждой, закрывающей голые участки тела. Страх где-то под ребрами о том, что его сущность раскроют, или о том, что лицо узнают — а там обратно, в Лондон, под трибунал. Еще хуже — еще страшнее — четкое понимание того, что он точно знает, что сможет убить человека и выпить всю его кровь, а потом избежать расправы. И от подобной мысли руки дрожать начинают, от тепла чужих тел мутнеет в глазах: по переезду в Нью-Йорк Джеффри проводит месяцы, не способный заснуть от голода, прежде, чем не начинает понимать, где в этом раю для беженцев скрываются личи… один раз охотник — всегда охотник, не правда ли? Перед тем, как отсекать этим тварям голову, а в их сердце всадить осиновый кол, Маккаллум взял за привычку выпивать кровь личей — и если сначала он делал это от срывающего крышу кошмарного голода, которому не было выхода несколько лет подряд, то потом это переросло в целый ритуал отмщения: Джеффри казалось правильным подвергать этих тварей той же участи, которой они же — причем весьма и весьма охотно — подвергали людей. Двойные стандарты цвели и воняли, когда дело касалось самой логики о праве и отсутствия прав, морали и аморальности и пересекались с собственной сутью, но идея рассуждать о большом-маленьком зле всегда оставалась сомнительной. Маккаллум думать об этом не хотел, но и принять тот факт, что он теперь мало чем отличался от кровососущих… по очевидным причинам не мог. Своему внутреннему гневу и новой силе нужно было искать выход; когда началась Вторая Мировая, Джеффри понял, что перед ним открывается куча возможностей — он представлял, какая мясорубка грядет, но даже не знал, как сильно преуменьшал в собственном воображении ее масштабы.

Вообще-то, не было ничего удивительного в том, что Третий Рейх повернулся на вампиризме. Вампиры сильны, бессмертны, обладают массой преимуществ и, надо сказать, при всех своих недостатках и уязвимости, все равно превосходят людей в десятки раз. Время тайн и мифологий прошло, 1918-ый — не был катастрофой и не был началом конца, но определенно оказался точкой невозврата, после которой кошмары о вампирах в ночи стали реальными как никогда раньше. Вторая Мировая и личное восхищение Гитлера в адрес вампиров — хуже ситуации было просто невозможно представить, по итогу — массовый геноцид не только в рамках национальных меньшинств… он всего за пару лет перерос в истребление человечества как вида, и Джеффри даже не думает, будто преувеличивает масштабы происходящего ужаса, он знает точно: еще с десяток лет — если это не остановить — и люди займут в этом мире положение скота в хлеву.

Маккаллум возвращается в Ирландию в сорок третьем. Он слышал, что там назревает какое-то подобие сопротивления, но, по сути, он вернулся туда, потому что оттуда рукой подать до прочих европейских стран, а соваться в американскую армию добровольцев с кучкой смертных самоубийц без подготовки, без понимания сути вампиров, движимые одним только чувством сомнительной справедливости и прочими страхами… было дерьмовой затеей. С тех пор, как его обратили, Джеффри знал: ему в этом мире места больше найти не получится. Он больше не человек, а, значит, что к людям соваться не должен — но и к чудовищам он себя тоже причислить не мог. И в моменты острого осознания этого всего в его память вгрызался раз за разом образ проклятого Джонатана Рида. «Рукой подать до европейских стран» — не просто случайная тяга к спонтанным путешествиям с пересечением океана, хуже — голос внутри головы, как в худшие годы его жизни. Он этот голос не слышал уже двадцать с лишним лет, ему этого голоса (и он никогда этого не признает) порой не хватало так сильно, что создавалось чувство какой-то неясной потерянности в пространстве. Он мечтал, чтобы его чертов создатель заткнулся, и когда это случилось — не мог нарадоваться, но прошли годы — и Джеффри понял, что кроме Рида ему больше не к кому возвращаться, и дело тут вовсе не в эмоциональной привязке, которой и так, честно говоря, никогда особенно не было.

Джонатан в его голове — закричал. Сдавленно, глухо и затравленно. Почти обессиленно. У него была паника и спутанные рассуждения, попытки сопоставить одно к одному, найти выход из ситуации и… страх потери. Элизабет исчезла. Джеффри не услышал в своей голове ее имени, но почему-то не сомневался, что все дело в этом. Это было почти забавно: эмпатическая связь создателя и потомка — едва ли не магия. А дальше все как-то само собой понеслось: Маккаллум просто пошел по следу, ведомый чужими мыслями, и не то, чтобы точно знал, зачем это делает и к чему по итогам он хочет прийти. Просто мир шел по швам, просто Джонатан — последний якорь из прошлого, отражение его потерянной личности, тень, пустившая корни в кошмары. Причина, по которой он все еще жив. Слепая ирония, из-за которой он стал тем, кем он стал. Маккаллум мести хотел не ему, но вампирам и, по сути, узнав, что сейчас Рид находится где-то близко к Германии, прикинул, что, может быть, он знает лучше, что там и как там. Что, может быть, если близко к огню подойти, можно будет понять, какие есть шансы его потушить… наивно конечно, даже нелепо, но от бессмысленности проведенных двадцати лет жизни, завернутых в тупые одиночные линчевания вампиров в подворотнях Нью-Йорка, тошнило. Он не за этим здесь. Он не для этого был воспитан охотниками. И то, что с ним сделали все эти перевороты — просто жалко смотрелось, нереализованные амбиции жгли рассудок памятью прошлой жизни, свербило пустотой от злости на то, что сейчас происходит. Со всем этим нужно было кончать, топтаться на месте дальше он больше не мог, хотя, если признаться, когда ты не стареешь, течение времени кажется каким-то чудовищно медленным, и появляется тупая иллюзия бесконечности сущего. Кажется, будто все можно исправить в любой момент. Будто бы торопиться больше не было смысла.

Джеффри следовал за голосом Рида, и когда тот завел его в тупик — то вновь замолчал.
От бессознательно-рефлекторного, возвращаясь от эмпатического к хладнокровному, двигаться дальше пришлось по старинке — на ощупь, на звук, на запах. Шерстить любой след, выслушивать каждую нелепую и случайную новость, читать заголовки газет и запоминать сплетни, дотошно анализировать и пытаться двигаться дальше по следу. Будь проклят дурак, кто сказал, что мир тесен. Маккаллум искал Джонатана четыре с половиной года прежде, чем понял, где он и чем занимается — когда Вторая Мировая уже закончилась, через два года с лишним года после того, что Адольф Гитлер был найден в собственном штабе мертвым. После постройки колоссального количества неприступных стен по границам множества стран. После установок и падений режимов, где в одном — по вампирам давали огонь без предупреждений, а во втором — пытались найти с ними общий язык.

Дорога обратно в Нью-Йорк выдается самой тяжелой из всех дорог, что он знал: послевоенный хаос, истерия и бойни. Вампиры, которые после стольких лет жизни дорвались до права заявить о себе, совсем не хотели снова уползать в тень и добровольно идти на уступки людей, что были слабее во всех аспектах. Политические режимы, границы, порядки… все стало жестким как никогда, и каждый в сложившейся обстановке старался поглядывать в оба. Было опасно. И даже неясно, кому и кого нужно было бояться: людям вампиров, или вампирам — людей. Мир окрасился красным. Мир не хотел, но был вынужден встать на краю очередных перемен. Возможно, самых серьезных за всю историю собственного существования.




Голос в голове снова зазвучал, когда Джеффри воочию видел Рида. Тот под темным широким зонтом шел в дневное время от машины к дверям Здания Департамента образования штата Нью-Йорк в окружении каких-то подобных ему придурков с умными лицами. Маккаллум знал, зачем Джонатан явился сюда. Следом съезжались машина за машиной правительственные шайки, журналисты с громоздкими камерами, устройствами записи, осветительными приборами, еще группы ученых и военных. Чтобы туда пройти, Джеффри пришлось превзойти самого себя по части импровизации, потому что заседание было закрытым и каждого без исключений проверяли на предмет приглашений и статуса. И… проверяли, не являются ли приглашенные лица вампирами, хотя то, что гвоздь их милой программы, топящий за любовь, добро и понимание, — и есть вампир, их, похоже, совсем не смущало.

Гипноз — штука сильная, если знать, как ее грамотно использовать. Довольно любопытно было узнать, что обладает им далеко не каждый экон, но на свою наследственность, в целом, Маккаллум не жаловался. Промыть мозги цепочке людей, чтобы выдать себя за одного из журналистов было рискованно и сложно, обойти проверку — тоже не то, чтобы смахивало на игру в салочки против умственно отсталых детей. Впрочем, он бы не был собой, если бы не умел решать различного рода вопросы через манипуляции и планировку… Джеффри так и не стал идеальным охотником, но с талантом к составлению стратегий и тактик у него никогда не возникало проблем.

Собраться в сердце Нью-Йорка, чтобы обсудить то, что в обсуждении не нуждалось — да, Маккаллум, черт подери, знал, зачем сюда Рид притащился и, мягко сказать, этим причинам рад не был. Защищать личей, мешать умы, мутить воду, вызывать у людей эмпатию, и, как ее следствие — понимание их «горя». Понимание — первый шаг на пути к прощению. Вопросы выживания никогда не строились на компромиссах, и Джонатан полный кретин, если считает, будто возможно договориться с вампирской расой, для которой люди — всего лишь способ утоления голода. Люди полны эмпатии и сочувствия. У вампиров это напрочь давно атрофировано. Они знают, что делают и какой ценой добиваются удовлетворения своих животных потребностей. Они знают, а значит, что действуют более чем осознанно.

Джонатан смотрит со сцены прямо ему в глаза. Джеффри рад, что его узнали.
Джеффри ждал этого двадцать пять чертовых лет.

— Очень интересное выступление, доктор Рид, — Маккаллум громко и резко перебивает трех журналистов, начавших задавать вопросы, и добивается тишины (и соврет, если скажет, что не применял гипноза), — Мое имя Крис Уильямс, Нью-Йорк Таймс, — от очевидной лжи почти хочется рассмеяться, — Доктор Рид, в прошлом я был военным фотографом, в частности, я находился на границе Польши в июне сорок третьего года, когда ей объявили блокаду. Мне повезло, я смог избежать ужасов всем известной истории, однако я делал множество фотографий происходящего по ту или иную сторону… Мои фотографии печаталась во множествах газет, в том числе и в неофициальных, но вашими стараниями — и стараниями тех, кто поддерживает Вашу альтруистическую точку зрения — про снятые не только мной, но и другими репортерами, изуверства, откровенно говоря, просто забыли. Вы являетесь вампиром, и, насколько я могу верить своим источникам, весьма могущественным… совершенно неудивительно, что Вы пришли сюда с выступлением о правах Вашего народа, однако уверен, что многие здесь, как и я сам, найдут это… весьма циничным. Учитывая то, что Ваша раса сделала с человеческим родом и что она способна сделать в дальнейшем.

Джеффри ловит на себе взгляды всех собравшихся, часть из тех, кто пришел, держит под ментальным контролем, чтобы не лезли перебивать; здорово, что его снимают на камеры, здорово, что это записывают для радиоэфиров.

Согласно Вашим утверждениям, основной проблемой к сосуществованию Вашего и нашего народов является потребность вампиров в человеческой крови, и Вы готовы найти решение данному вопросу. Значит ли это, что жажда делает вас, вампиров, столь уязвимыми, что отнимает способность к самоконтролю? Насколько мне известно, для выживания Вашей расе совершенно необязательно питаться исключительно человеческой кровью… кровь животных, даже кровь Ваших сородичей — разве она не является альтернативой для всех вас? — он ставит вопрос ребром, он точно знает, что делает, и усмехается, глядя на Джонатана, умеющего держать лицо, — Как военный фотограф, я многое видел, доктор Рид. Ваш народ осознает то, что он делает, из чего следует вывод о том, что вы столь же разумны, как и люди, и, в теории, должны быть столь же человечны, не так ли? Следовательно, не стоит искать решений, доктор Рид… решение уже есть. Кровь животных. Ваша кровь. Всем вам об этом известно, однако вампиры в подавляющем большинстве делают осознанный выбор в пользу убийства людей. Не лгите людям о поисках панацеи, зная о ее существовании прямо под Вашим носом…

Он делает паузу, и все почему-то молчат уже без участия его гипноза.

— Вы пришли сюда, чтобы воззвать к нашему сочувствию, Вы пользуетесь всеобщим незнанием того, какими чудовищами вы являетесь на самом деле… Вы лжете и выступаете за компромисс, потому что Вы, доктор Рид, — вампир. А, значит, прекрасно видите разницу между убийством человека ради утоления голода и использованием куда более безобидных для этого ресурсов, которые, к слову, не обязательно умерщвлять в принципе. И, обладайте Вы хоть каплей человечности, то не стали бы выдавать вопрос выживания… за вопрос мирного сосуществования. Ваш народ не хочет компромиссов. Ваш народ хочет нашей крови — к сожалению, в прямом смысле.

Отредактировано Geoffrey McCullum (2018-10-21 21:27:58)

0


Вы здесь » chaos theory » внутрифандомные отыгрыши » for all we see in all directions


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC